– За свою безопасность можете не беспокоиться. Дело до суда над высокопоставленным сотрудником и даже до следствия вряд ли дойдет. Людей такого уровня судят редко.

Капитан мгновенно догадался, что может означать эта фраза. Преступление Матюкова-младшего интересовало дознавателя лишь как повод копнуть под генерала ФСБ. Где-то высоко наверху происходили невидимые движения. Питерского чекиста кому-то понадобилось отстранить от должности. Ему предъявят имеющийся компромат, посоветуют не дергаться, а просто тихо уйти со службы.

Милиционеры вздохнули с облегчением. Им показалось, что жизнь снова налаживается. Налаживалась, конечно, не совсем так, как им хотелось бы. Но, дав согласие сотрудничать, они могли сохранить собственную свободу и даже должности.

– Я согласен дать показания, – произнес Иванов и поспешил добавить: – Он тоже. Давай, Толян, соглашайся.

Лейтенант Баранов согласно кивнул, но уточнил, что их показания следует оформить как явку с повинной – мол, совесть заела. Андрей тут же подтвердил, что может это сделать, и даже уточнил – в случае чего готов гарантировать милиционерам максимум условный срок. Сделка состоялась.

Теперь допрос пошел гладко. Ларин лишь уточнял детали и задавал наводящие вопросы, а милиционеры в подробностях выкладывали все, что его интересовало. Сдали они буквально всех. Особое внимание уделили начальнику родного управления ГИБДД, который угрожал им, требуя полного молчания по поводу трагедии с участием «дьявольского «мерса». Особо напирали на то, что все им пришлось делать под давлением, иначе они никогда не встали бы на преступный путь. По большому счету, в этом милиционеры были правы, вот только никому на них особо давить не приходилось – их фальшивые показания и лживо составленные протоколы просто-напросто оплачивались.

Видеокамера бесстрастно фиксировала их признания.

Наконец последние слова были произнесены. Больше милиционеры ничего сказать не могли. Ларин выключил камеру.

– Ну, вот и все, – сказал он спокойно.

Капитан Иванов спросил, заикаясь от волнения:

– И что, теперь мы можем быть свободны? – Он приподнял скованные руки.

– Конечно. Если не считать угрызений совести. Но каждый человек делает свой выбор сам. А содеянное вами, на мой взгляд, не вяжется с формой и званиями офицеров.

Милиционеры недоуменно смотрели на «дознавателя». Их удивляла странная перемена, произошедшая с ним. Ведь он заговорил о странных вещах: о совести, офицерской чести… Причем сделал это как-то походя, словно заранее знал, что эти слова для них пустой звук. Но пережитые страх, унижение уже не оставляли места в сознании преступников для таких мелочей. Неожиданно засветившая свобода манила со страшной силой.

– Снимите с них наручники, – небрежно заметил Андрей, собирая вещдоки со стола, и тут же предупредил: – Только не оборачиваться.

Капитан приподнял скованные руки и услышал, как кто-то подошел к нему со спины. Он уже предвкушал, как браслеты освободят запястья, как они с лейтенантом выйдут из этого странного подземелья, вернутся в управление, сдадут оружие, а затем можно будет и выпить, чтобы снять стресс. И в этот момент что-то острое и тонкое вонзилось в шею капитану. Он еще успел почувствовать, как ему в мышцу быстро вводят что-то прохладное. Голова мгновенно закружилась, яркий свет настольных ламп померк, капитан потерял сознание и с грохотом упал с табурета на пол. То же самое синхронно произошло и с лейтенантом.

Через четверть часа те же самые спецназовцы, которые помогали Ларину на безлюдной улице, уже тащили по гулкому бетонному коридору неподвижные тела капитана Иванова и его напарника. Дверца микроавтобуса с тонированными стеклами плотно закрылась, еле слышно заработал мотор. Автомобиль выехал с подземной стоянки и влился в вечерний транспортный поток.

Капитан Иванов понемногу приходил в себя. Сначала к нему вернулось зрение. Оказалось, что он полулежит с открытыми глазами на переднем сиденье в машине. За лобовым стеклом в полумраке виднелись уже знакомые стены новостройки, злополучный дощатый забор. А за ними в низине переливается огнями Кольцевая автодорога. Страшно болела голова, и не внутри, а снаружи. Будто бы лоб прижигали каленым железом. Машина была та самая: новенькая, патрульная, к которой Иванов еще не успел окончательно привыкнуть. Но пока еще он находился под действием какого-то неизвестного ему препарата. Все происходившее казалось то ли сном, то ли бредом. Ну, в самом деле, почему он снова сидит здесь? Почему на нем вместо милицейской формы штатская одежда? Почему так страшно болит лоб, а рядом откинулся затылком на подголовник Толян? Почему и на нем штатское? Зачем он по самые глаза натянул на себя дурацкую лыжную шапочку? И с какой это стати в машине пахнет пригоревшим шашлыком?

Из-за строительного забора неторопливо и беззвучно выехал мотоцикл. Байкер, сидевший на нем, как в рапиде прокатил перед самым капотом машины и выразительно показал крагу с оттопыренным средним пальцем.

– Бред, полный бред, – прошептал капитан и прикоснулся к своей голове, ощутив под пальцами колючий шерстяной трикотаж вместо фуражки или привычной короткой стрижки.

И тут прорезался слух. Знакомые голоса доносились из динамиков. Работал встроенный в машину СD-плеер. И капитан узнал собственный голос и голос своего напарника. В записи повторялись их признания, сделанные под безжалостными лучами настольных ламп в подвальном помещении без окон. Иванов потянулся и включил в салоне плафон, осмотрел свои запястья. Да, недавний допрос не был плодом его воображения. На руках явственно проступали следы от наручников. Но почему так болит голова?