— Мама что, тоже пьет?

— Пьет, но не так, как отец… Она не дерется, только разок ущипнула меня. Чаще выпьет — спит или плачет.

— А сейчас где мать?

— Отдыхать под Москву уехала, в Рузу.

— С дядей Пашей?

— Нет, с дядей Витей.

— Каким дядей Витей?

— Художником.

Больше ни о чем не стал Яков внука расспрашивать. Каждое слово, как раскаленными клещами кусок мяса от тела рвет. Пришел Ефим Гармата глянуть на внука.

— Ну как?

Поделился с ним Яков. С кем же еще поговорить — единственный старый друг.

— Да, — отвечает Ефим Гармата, — дают еще себя чувствовать пережитки, болячки, унаследованные от прошлого… А внук как?

— Внук хороший, книжки читает.

— Это главное. Молодежь — это гвардия будущего. Ты только проследи, какие книжки, а то теперь пишут… Читал, в газете пишут про идеологические шатания?

— Он по научной части читает, фантастику.

— Это хорошо. Это про космонавтику. Хорошо.

И книжки одобрил, и внука одобрил Ефим Гармата. А у него глаз наметан, старый общественник. Поговорили и о деле.

Изменения в составе Политбюро редко бывали, но все же случались. Кого-то введут, кого-то выведут. Значит, надо новый портрет заказывать. И расположение по левую и правую стороны от Центрового может быть новое. Райком указывал Ефиму Гармате, как должен висеть каждый портрет, а Гармата в номерном порядке слева и справа от Центрового указывал расположение портретов Якову. Яков же у себя заметки делал: «Болезненный — справа третий, Николай Иванович Подметайло — слева второй, Худощавый — справа четвертый и т. д.»

До очередного праздника далеко, но все должно быть заранее проверено. Наглядная агитация и пропаганда — дело серьезное. Недаром село Геройское, бывшая деревня Перегнои, неоднократно отмечалось за оформление дома культуры в праздничные дни и районной газетой и в райкоме.

Игоряхе село Геройское понравилось, и с дедом он подружился. Начал приезжать в год по разу. И сроднились они, как могут сродниться одинокие люди. Каждый год теперь Яков считал дни, считал недели, считал месяцы до приезда внука.

— Три месяца четырнадцать дней осталось, — говорил он Ефиму Гармате, — месяц остался, полторы недели осталось…

А проводит Игоряху в Москву, домой придет и сразу заметку делает, новый счет открывает к новой встрече, и горечь разлуки не так печет.

Когда повзрослел Игоряха, начались у него с дедом противоречия, хоть и любовь осталась прежней. Начались насмешки, ибо Игоряха смешливым вырос.

— Ты, — говорит, — у меня, дед, Распутин. Бороду только побольше заведи.

— Это как же Распутин? Который такой?

— Распутин, — смеется Игоряха, — мужик, который при царе министров снимал и назначал… И ты здесь, в селе Геройском, бывшая деревня Перегнои, руководителей партии и государства снимаешь и назначаешь…

Недаром Ефим Гармата предвидел. Книжки дело хорошее, но книжки книжкам рознь. Начал Игоряха привозить какие-то другие книжки, не показывает их и что-то пишет, выписывает оттуда. А в последний раз с крестом на груди приехал.

— Ты что, верующий?

— Верующий.

— Как же так? Дед твой с молодых лет комсомолец, а ты, значит, другой путь выбрал.

— У каждого, дед, свой путь.

— Знаю я, — говорит Яков, — ваш Христос за что агитирует. Поцелуй врага своего… Так?

— Ну, допустим, — смеется Игоряха.

— А разве это реально? Кто же врага своего поцелует, кроме сумасшедшего? Меня хоть режь, хоть жги, я никогда американского банкира не поцелую.

— Ну, пойди, секретаря райкома поцелуй, — смеется Игоряха.

Задумался Яков. «Что-то мы в молодежи не поняли и где-то допустили ошибку», — поделился на рыбалке своими сомнениями с Ефимом Гарматой Яков.

— Сироты они у нас, — после долгого молчания, глядя на речную воду, ответил Ефим Гармата, — умер отец наш, Иосиф Виссарионович…

И заплакал вдруг, дыша свежей ухой и водкой, привалился к плечу Якова. Оторопело сидел Яков. Всегда его Ефим утешал, а тут Ефима утешать приходится. Слышал он, что какие-то неприятности у Ефима в райкоме. Новый секретарь райкома Клещ с Губко дружен и Таращука, выкормыша Губко, хочет в секретари партбюро протащить. А старую сталинскую гвардию на пенсию.