— Гад этот вроде бы из Москвы уехал, — отвечает Яков, — но мать Игоряхи Анюта знает куда, — написал адрес Анюты.

Посидели еще немного.

— Может, на дорогу опять шампанского выпьем, — предложил Яков, — а то что-то мы поскучнели.

Заказал незнакомец бутылку шампанского, распили ее. А еще три бутылки дал Якову с собой в корзинке, которую тоже купил. На этом и расстались.

И в таком состоянии, сытый, пьяный, полувеселый, полугрустный, с тремя бутылками шампанского в корзинке пошел Яков на мост.

Вечерело уже, огни и в Трындино зажигались, и в селе Мясном, за рекой. Смотрит Яков, старуха идет драная богомольная, «Не может быть, — думает Яков, — та уже не только померла, сгнила давно». Имел он в виду нищую старуху, которую встретил в 32-м году здесь на мосту за несколько минут до того, как встретил Полину и началась судьба его. «Не может быть, я молодой тогда был, как Игоряха почти, а она в тех же летах, что и теперь». Но играет, мистифицирует шампанское, непривычное для реалистического пролетарско-крестьянското опьянения, и луна — проститутка полуобнаженная, прикрытая лишь легкой прозрачной тучкой, игрой своей зачаровывает. Подошел Яков к старухе и спросил.

— Ты это?

— Я это.

— Живешь еще?

— Живу…

— А идешь куда?

— В Мясное иду… В церковь помолиться…

— Открыта, значит, церковь?

— Открыта… И ты пойди…

— Мне зачем, старуха… Я же партейный.

Остановилась старуха, посмотрела на него.

— Нет, — говорит, — чернобровый, как родился беспартийным, так беспартийным и умрешь.

Слышал уже где-то подобные слова Яков, но где, не помнит. И обозлился Яков. Подбежал к старухе.

— Какой же я чернобровый? Ты что, смеешься надо мной, ведьма… Это ты, ведьма, сглазила меня, мне жизнь испортила.

Посмотрела на него старуха и говорит:

— Как же я могу тебе жизнь испортить, если ты в шутку родился?

— Как это так в шутку? Разъясни.

— Да ты не обижайся, — отвечает старуха, — много вас таких, в шутку родившихся… Миллионы… А расплодились вы, стало еще больше… Вот так, чернобровый…

И улыбнулась сморщенная сгорбленная старуха, растянула свою провисшую желтую кожу. Улыбнулась, а рот ее полон молодых белых зубов, как у Полины и Анюты в лучшие их годы… Чистые зубы… Отборные… Фарфор… Семечко к семечку…

Страшно стало Якову, побежал он без оглядки и слышит, как старуха ему вслед смеется молодым смехом в лунной ночи. Бежит, но корзинку с шампанским из руки не выпускает… Долго бежал Яков, устал, остановился, огляделся… Кажется, село Мясное… И в церкви служба идет, из освещенных дверей слышится пение хора… «Вот оно что, — думает Яков. И вспомнил он, как в доме культуры во время антирелигиозной лекции бесплатно демонстрировалось кино, разоблачающее разные церковные чудеса, — это ко мне церковники старуху подослали, — думает Яков, — и зубы ей вставили, чтобы меня смутить… Это так же, как они воду в вино обращают. Лектор все эти штуки разъяснил».

И вошел Яков в церковь впервые за свою жизнь. Видит, много свечей горит, жарко от них. И портреты в позолоте… Вон Центровой, главный у них — видать, Христос. А бородатый кто? На Карла Маркса похож. Портреты все стационарно прикреплены, без перемен в расположении. Тут уж не перепутаешь, два одинаковых апостола не повесишь… Небесное это политбюро состояло из апостолов, это Яков знал благодаря антирелигиозной лекции. И в книжечке про сионистов, которую Яков недавно в газетном ларьке купил, вроде бы такие же бородатые были нарисованы… «Как это только позволяют. За что же мы, первые комсомольцы, первые стахановцы тридцатых годов, боролись, сбивали кресты с церквей, попов разгоняли, частушки антирелигиозные пели… Что же это теперь все прахом пойдет? Вот отчего покойный Игоряха с крестом на груди приехал. Бороться мы перестали. Мы, старые партийцы».

При воспоминании об Игоряхе слезы побежали, в горле запершило, пить захотелось. Молящиеся вокруг, в основном пожилые женщины и старухи, мешали думать об Игоряхе, да и тот в рясе, бледный старик, говорил и говорил тонким голосом, как комар над ухом.

— Задать вопрос хочу, — громко неожиданно произнес Яков, он сам понял, что говорит, только когда услышал свой голос, — вот ваш Христос за что агитирует? Поцелуй врага своего… А как же я поцелую сибиряка, который убил внука моего Игоряху и с помощью адвоката, еврея-сиониста, наказания избежал? И как поцелую тракториста Чепурного, который трактором задавил мою жену Полину? Или нового секретаря райкома Клеща, который у меня, старого партийца, хочет партбилет отнять?

Гражданин, — сказал ему какой-то трудно различимый, — тут не партсобрание, здесь люди молятся.

Молятся? А кому вы молитесь? Вы бородатым сионистам молитесь.

Нехорошо, гражданин, в пьяном виде в Божий храм приходить. Стыдно, пожилой уже, — и взяв Якова крепко, вывел из церкви на улицу.

«Ладно, — подумал Яков, — пока ваша взяла, но мы, старые партийцы, еще посбиваем с вас кресты… Кого в Биробиджан вышлем, а кого к стенке… Раскулачим».

Когда Яков вышел из Мясного, оставив огни позади, стало опять страшно, а когда подходил к мосту, другой дороги к станции не было, опять почудился в темноте женский смех, похожий на смех Полины и Анюты… От быстрой ли ходьбы, от страха ли, от обиды ли, что из церкви выгнали, в горле, во рту сильно пересохло. Жажда была такова, что если бы не страх, он открыл бы шампанское тут же, по дороге. Но Яков боялся остановиться и шел, шел из последних сил, чтоб быстрей преодолеть тьму и выйти к освещенной станции. Обычно Яков в целях экономии шел из Трындино к себе в Геройское пешком. Хорошим солдатским шагом минут сорок, в крайнем случае час. Однако теперь он устал, было поздно, темно, начал накрапывать дождь, и по-прежнему, хоть Яков и храбрился, было страшно. Никак не забывались белые, молодые, отборные зубы во рту у древней старухи… Живые зубы, на вставные не похожи… Лет семьдесят старухе, а зубы как у Полины и Анюты в двадцать лет. И полезла в голову чертовщина, что женат он был на ведьме… Слушал антирелигиозные лекции, слушал политруков в армии, изучал партминимум, а нечистая сила свое взяла… Обидно…