Ввели очередную группу и среди камеры вдруг шум: «СэВэПэшник!» Два парня из прибывших стояли друг против друга и один, коренастый, обвинил другого, тощего, в том, что он в лагере состоял в секции воспитания и профилактики (СВП) — это что-то вроде дружинника, т. е. помощника ментов, страшное обвинение или, как тут говорят, — «косяк». Оказывается, они вместе сидели на усиленном режиме в каком-то мордовском лагере, и теперь этот тощий заработал себе смягчение режима и направляется на «поселуху» в Ивдель. Не знаю, куда направлялся тот коренастый, но тут они встретились, и он объявил камере, кто он такой этот тощий.

— Меня заставили вступать, — на молдавском акценте жалобно и испуганно затараторил тощий. — Ребята, я ничего плохого не сделал!

— Врешь сука! На локалке стоял, людей сдавал! — коренастый ударил его по лицу. «Под шконарь!» «Отъебать волка», — загудела камера. «Простите, мужики! Я ничего плохого не сделал!» — верещал тощий, но удары уже сыпались во всех сторон. Тощий было ринулся к двери, от жары она была открыта, и камеру от коридора разделяла только решетка, но его не пустили: «К ментам рвешься? Топчи его, мужики!» Его били весь день. Он кричал, хватался руками за опоры и края нар, не желая лезть под нары, к «петухам». Засунули головой в унитаз. Орал он безумно. И заступиться было нельзя. «Козла пожалел? А он людей сдавал — не жалел?» Удивляло другое. Все, что происходило в камере, было прекрасно слышно в коридоре, дверь была открыта и дежурные контролеры, конечно, знали, кого и за что бьют и что грозит этому человеку. Контролер обычно всегда маячит у дверей, но тут ни один не появился, будто их в коридоре никого нет, будто они не стоят рядом с открытой камерой и не развлекаются тем, что там происходит. А ведь зека забивали именно за то, что он помогал им, ментам. Они это, конечно, слышали. И не выручили. Своего же. Это было бы неинтересно: увести можно, а потом? Стой, опять скучай в вонючем пустом коридоре. А сейчас интересно: чем же кончится? Отъебут или не отъебут. Так что возможно самое интересное для контролеров впереди. И они там затаили дыхание. Не понимаю: почему этот тощий не кинулся к дверной решетке на вечерней раздаче баланды? Почему не ломанулся к ментам во время вечерней проверки? Может, его держали где-то в темном углу? Вряд ли, все-таки на проверке считают. Просто он смирился, наверное. Может, понял уже, что от ментов ждать помощи нечего. Ну, проведут, куда? В другую камеру. А там что? Да то же. От тюрьмы в тюрьме не убежишь. Может, он еще надеялся, что изобьют и на этом все кончится, может, простят. А может, ему отбили уже всякую волю, может, он вообще уже плохо соображал? Он уже не кричал, только охал и жалко хлюпал под градом ударов. В камере человек сто двадцать и почти все норовили приложиться, а кто-то дорвался, мочалил, не отходя, так и таскала его озверевшая куча. И среди них Алеша Котов, москвич, нарабатывал на чужих костях репутацию путевого зека. Бей других, чтоб тебе не досталось.

Утром, вижу, вылазит тощий из-под нар. Значит, все-таки загнали. Ночевал с «петухами». А эти отверженные еще более жестоки. Как они там его приняли в темной н'eвидали, остается гадать, обычно, говорят, с новыми «петухи» поступаю так же, как с ними поступили. Тут и рабское угодить «мужикам», и психология: унизить другого, чтоб хоть в собственных глазах, хоть на ступеньку подняться, чтоб самому не быть самым униженным. И потому слабый среди них не знает пощады. На нем отыгрываются со всей жестокостью безвыходной злобы. И в издевательстве, только в нем, видится им хоть какой-то намек на собственное самоутверждение. Страшные это люди — камерные, лагерные пидоры. Самые несчастные и самые жестокие.

Не надо выдумывать никакого ада, достаточно посмотреть, где и как они обретаются. Вид у тощего был ко всему безразличный. Но на этом не кончилось. Его били снова. Потом затащили в угол, к унитазу, заставили снять штаны. Смотреть на это не было сил. Контролеры за решеткой, в открытой двери не появлялись. «Хватит! Он получил свое». «Профессор, не лезь — не твое дело!» Кто-то подал мысль, чтоб исполнили «петухи». Их, троих, вызвали из-под нар, они послушно встали около унитаза. «Ну, кто? Давай, усатенький, начинай! А ты, сука, становись раком!» У голой костлявой задницы тощего замаячил член усатого «петуха». Я бросился в толпу: «Прекратите сейчас же!» Встали стеной: «Чего орешь? Ментов вызываешь?» Кто-то сказал более мирно: «Лучше не лезь, а то и тебя…» За руку меня оттащил оказавшийся рядом лефортовский дед. Нас оттеснили к столу. Вокруг унитаза, в этом углу сгрудилась вся камера. И тишина, когда слышно как бьется сердце. Нет ничего оглушительнее такой необычной тишины в переполненной камере. В коридоре контролерам она должна ударить по ушам, но и там была тишина. У толкана заминка. Я смотрю через головы: может, все-таки прекратят? Нет, усатый сосредоточенно дрочит вялый член. Его поторапливают: давай, давай! Кто-то подсказывает: с мылом! Тощий уперся руками в край унитаза, выглядывает сбоку собственной задницы в последней надежде: «не могу, мужики… устал… не получается». В этот момент усатый ткнул и подался вперед. Получилось. Шея тощего свесилась над унитазом. Усатый, нехотя сделал несколько движений и вошел в раж, забрало. Зеки застыли, затаив дыханье. Странное ощущение священнодействия, если бы не было так мерзко. Я повернулся к деду, он качал головой, мы не знали, куда девать глаза. «А теперь в рот. Пусть оближет. Пусть отсосет!» — раздались голоса. Тощий сидел на корточках и сосал так, будто всю жизнь этим занимался. Поразил его глаз — выпученный, оловянный. Что там было: пробудившаяся похоть? мольба? укор? Что вы со мной сделали? Кажется, он смотрел на меня. Я сгорал от стыда и беспомощности… Вскоре я снова увидел тощего. Он вылез из-под нар, бодро подошел к родному унитазу, справил небольшую нужду после такого большого события, и тут я увидел его лицо. Вы думаете, оно было злое, сейчас он начнет убивать, или страдающее, уничтоженное, полоумное? Нет, лицо его было вполне осмысленное и спокойное. Как будто ничего не было, как будто, так и должно было быть.

Дней через десять, 26 июня, из зоны я вместе с надзорной жалобой по своему делу отправил прокурору республики заявление с описание кошмара в пересыльной камере Свердловской тюрьмы. Получил ответ из областного УВД, подписанный начальником отдела ИТУ полковником Сваловым (или Саловым?). Официальные ответы лагерная спец. часть на руки не выдает, они подшивают к делу, мне это письмо только показали. Там было сказано, что заключенные в транзитных камерах обеспечиваются инвентарем (ложками, кружками) и постельными принадлежностями в полном согласии с инструкцией номер такой-то. Ремонт камер производится строго по графику. Некоторое переуплотнение вызвано большими потоками прибывающих. Жалобы на акт физического насилия не поступало.

Выходит, опять я оклеветал социалистическую действительность и образцовое советское учреждение, подведомственное безупречному коммунисту, честному полковнику Свалову.

На этап я попал с большим вызовом, дернули сразу чуть ли не треть камеры, в том числе всех москвичей. Опять ночь на сборке, опять воронок, опять «столыпин» в тупике свердловской станции. В вагоне мы переночевали еще ночь и лишь под утро у чему-то нас состыковали, и мы тронулись. Куда? В Каменск-Уральск! Невероятно! Я ведь там жил, у меня там родни полно — неужели кураторы ГБ об этом не знают? Из десятка общих зон по свердловскому управлению почему именно в эту, Каменскую? С родней-то сложнее изолировать, как-никак отец там, — что это: совпадение или преднамеренность? Я не верил в сермяжную наивность аналитиков КГБ и в то же время не мог понять этого странного их жеста. Изучают они меня до сих пор, что ли? Если так, то какое-то объяснение все же есть: через родню можно изучать мои связи, мое поведение, мои корни, наконец, можно как-то воздействовать на меня, исправлять. Для этого родня берется «под колпак» и ты у ГБ со всеми возможными тайными ходами, как на ладони. Но где гарантия, что «колпак» окажется сплошь непроницаем, можно ли все проконтролировать? Нет, ни тогда, ни по сей день я ни черта не понимаю. И тем не менее часа через два мы прибыли в Каменск-Уральск, на еще не совсем мной забытую станцию Синарская. Высадили сначала толстозадых женщин из крайней клетки-купе, они вроде бы местные под следствием. Дошла очередь и до нас. Однако высадили не всех, остальные поедут дальше, кажется на Курган.

Собаки. Солдаты. С ходу в воронок. Успел только окинуть залитую солнцем пыльную привокзальную площадь, жухлую зелень у частных деревянных домиков да несколько пятиэтажек из серого силикатного кирпича, которым застроен почти весь Каменск-Уральск. В город тянулись троллейбусные провода. Любопытство нескольких прохожих. И снова душегубка переполненного воронка. Никто толком не стоял, не сидел, спрессовали одним комом, и лихо было тем, кому «посчастливилось» сесть — вся тяжесть этого кома из двух-трех десятков сплетенных, запаренных тел обрушилась на тех, кто оказался внизу. На ухабах трещали кости, мат-перемат. Солдаты за дверной решеткой привычно улыбались, успокаивали: «Да тут недолго, минут 40». Знали бы они, как нам давалась каждая минута, то понимали бы, что тут ничего утешительного: 40 таких минут это долго, очень долго. Все мы стояли буквально на ушах и задыхались от пыли, пота и перегретого кузова. В открытой черной пасти лежащей у солдатских сапог овчарки дрожал длинный, красный язык.

Мы вывалились из воронка на дальней окраине города. За нами ветвистая роща зеленых насаждений, впереди двухэтажное здание, по обе стороны забор из бетонных плит, с колючей проволокой, вышками часовых, перед ним еще забор из проволоки и распахнутые створы больших, железных, зеленых ворот. Такие же ворота, ведущие внутрь, были закрыты. Нас ввели в этот сумрачный коридор, откуда возврата уже не было. Это было учреждение УЩ 49/47. Это была зона. 17 июня 1981 года. До конца срока два года, два месяца и два дня. Тюрьмы позади. Начиналась новая лагерная жизнь.