Все прочее уже не имело теперь никакого значения.

НАХЛЫНУВШЕЕ НА МЕНЯ СТРАННОЕ СПОКОЙСТВИЕ позволило мне разумно организовать все свои действия в этот важнейший для меня день. Я вел себя как полководец во время сражения — возбуждение сменилось холодным расчетом, столь необходимым в момент опасности.

Я приказал донье Эуфросии приготовить обильное мясное блюдо, употребить все мясо, что было в доме, и дать мне бутыль свежей воды, самой прохладной, со дна водоема.

— Для чего все это вашей милости?

— Для моего сына, он болен и незаконно посажен в клетку на Аренале.

Изумленная Эуфросия промолчала и принялась за работу.

Я надел черный костюм. Отыскал берет с не очень истрепанными перьями. И поскольку у меня звание капитана, вынул из сандалового сундука старый меч, больше поврежденный в кораблекрушениях, чем в героических битвах. Портупея была совсем никуда — ремни скручены, как иссохшие змеи. Я дал ее донье Эуфросии — пусть смажет оливковым маслом или какой-нибудь мазью, чтобы размякли.

Время уже подходило к полудню. Я взял с собой Эуфросию, и мы пошли в конец Ареналя, за Склад королевской древесины.

Довольно легко миновали стражу и с помощью нескольких крупных монет — сбира. Я сказал, что индейцы присланы мне из Флориды и что Эуфросия будет два раза в день приходить с водой и пищей. Положение было нелегкое.

Они все лежали. Их было восемь. Полуголые. Двое дрожали от лихорадки, и их цепи звенели словно бубенцы.

У Амадиса глаза были серо-голубые. Кожа — только чуть посветлей, чем у остальных. Взгляд отсутствующий, будто погруженный в очень грустные воспоминания.

— Это мой сын, Эуфросия, и я прошу тебя относиться к нему соответственно.

Амадис взял съестное, а воду мы налили в миску, которую он подставил. Пленники лежали на песке, поэтому было не так уж грязно. Но как только он поставил туда еду, ее облепили мухи.

Я снова взял руки Амадиса. Заставил его медленно выпить прохладную воду. Я видел, что это стоило ему больших усилий и что ему очень хочется лечь наземь ничком, как лежали остальные, которые, похоже, только хотели поскорей умереть, уйти из этого ада в чистые и спокойные пределы смерти.

Я направился в Администрацию, находившуюся в одном из зданий рядом с Воротами Трианы.

Со спокойствием для меня несвойственным, я стерпел нерасторопность тамошних чернильных крыс и дождался, пока меня принял чиновник, отвечающий за грузы.

— Я капитан и губернатор Альвар Нуньес Кабеса де Вака. Я хотел бы узнать, почему заперты в клетках люди возле Склада королевской древесины и зачем они здесь…

— Индейцы?

Он порылся в бумагах, отдал распоряжение другим чинушам. Они принялись перебирать списки, накладные, квитанции о погрузке и выгрузке.

— Индейцы предназначены для севильского кабальеро, дона Фонтана де Гомеса. Здесь они находятся по контракту для пересылки в Гент, для изучения.

— Я требую немедленно выпустить их на свободу. С ними обращаются, как с преступниками или со скотом.

Чиновник изобразил улыбку.

— Ваша милость должны принять во внимание, что это индейцы. Если их освободить, они сбегут и очень скоро по гибнут. Было уже несколько таких случаев. Те, кого оставляли на свободе, убегали и через два-три дня их находили мертвыми… Они не знают, куда идти, что делать. Это же индейцы…

Сражаться в этой инстанции было бесполезно. Я ведь должен был скрывать, что речь идет о моем сыне! Могли бы оспорить мое отцовство, у меня же не было свидетелей, знавших мою индейскую семью.

Я слышал о грязных торговых делишках Фонтана де Гомеса, наглого выскочки. Мне рассказывали, что он тайком от властей привозил в качестве рабов индейцев и индеанок, присылаемых якобы «по контракту» для изучения или «особых задач».

В эти часы лихорадочного волнения я наметил два плана. Один был внешне мирный. Он состоял в том, чтобы, ссылаясь на папскую буллу в своем обращении к власти военной и административной, которая ведает портом Севильи, получить разрешение на освобождение. Вторая идея заключалась в применении прямого действия — собрать своих друзей, которые захотят меня понять, и ночью освободить Амадиса.

К имени Фонтана де Гомеса, хозяина борделя, харчевни и новомодных уборных, прибавился новый титул. Он стал владельцем моего сына!

Я отправился в Архиепископский дворец, где меня приняли весьма холодно. Со мною говорил молодой семинарист, вероятно делающий карьеру в инквизиции, и он сказал, что папская энциклика, на которую я ссылаюсь, в Севилье неизвестна, они ее не получали, и, во всяком случае, она не рассчитана на прямое, так сказать, юридическое применение. По его мнению, она является не более чем выражением абстрактной мысли папы.