Шрифт:
Он снова сполоснул тряпку и, обернув тканью палец, осторожно придерживая женщину за лоб, стер мишени с ее глаз. Голубая радужка левого глаза подергивалась от того, что его рука была совсем рядом… Перед ним была не просто Элис Галл, а кто-то очень близкий — чтобы кончик пальца мог снять толстый ярко-желтый слой краски, глазная мышца должна была ему довериться.
Прошло уже несколько ночных часов. В ее комнате на Веррал-авеню. Он только что увидел спавшую девочку.
— Я не была замужем, — сказала Элис. — Ее отец погиб. Он был четником. Ты знаешь, кто они?
Он покачал головой, продолжая глядеть в окно на дождь. В ее крохотных комнатках он не чувствовал тесноты, только если смотрел в окно.
— Открой окно, Патрик. В дождь кошка может захотеть вернуться. Это партизаны. Политические активисты. Борцы за свободу в Болгарии и Турции. Их жестоко преследовали, и некоторые из них приехали сюда. У них очень развито чувство справедливости.
Она улыбнулась.
— С ними очень трудно жить.
— Наверно, у меня пассивное отношение к справедливости.
— Я заметила. Тебя легко укротить, Патрик, как воду. Это опасно.
— Не думаю. Я не верю в язык политики, но стану защищать своих друзей. За это я отвечаю.
Она уселась на постели, глядя на него. На коленях у нее мурлыкала кошка, которую она вытирала полотенцем.
— Этого мало, Патрик. Вокруг нас бушует гроза.
— Это цитата из твоих брошюр?
— Нет, это метафора. Путь к сердцу людей лежит через метафору. Так я пробилась к твоему сердцу во время спектакля.
— Ты затронула во мне чувство сострадания.
— Сострадание слишком много прощает. Ты способен простить худшего из людей. Ты простишь его, и все останется как прежде.
— Можно его научить, объяснить ему…
— Зачем оставлять власть в его руках?
Патрик промолчал. Он отвернулся от нее к открытому окну и дождю.
— Ты веришь в одиночество, Патрик. В уход от общества. Ты можешь быть романтичным, потому что независим.
— Да, у меня десять баксов на счете.
— Я говорю не о деньгах. Я знаю, работать в туннеле ужасно. Но у тебя есть выбор, а что делать тем, у кого его нет?
— Например?
— Например, этой девочке. И трем четвертям населения Северной Америки. Они не могут позволить себе твой выбор, твою пассивность.
— Они могут добиться успеха. Посмотри на…
— Брось, Патрик… конечно, некоторым это удается. И они становятся такими же, как те, кого они стремятся обойти. Как Эмброуз. Посмотри, во что он превратился, перед тем как исчезнуть. Он стал хищником. Он никого к себе не подпускал, даже Клару. Ты мне всегда нравился, потому что ты это понимал. Ненавидел эту его черту.
— Я ненавидел его, потому что хотел иметь то, что принадлежало ему.
— Не думаю. Ты не хотел власти. Ты рожден быть младшим братом.
Она встала с постели и принялась расхаживать по комнате. Ей нужно было размахивать руками, чтобы чувствовать себя сильной.
— Сейчас нам нет дела до Эмброуза. Черт с ним, с этим мерзавцем.
Но сила отца ее ребенка еще бурлила в ней. Патрик не мог сказать, насколько ее поведение наиграно. Теперь она медленно говорила:
— В моем стремлении к правде больше сострадания, чем в твоей «идее» сострадания. Ты должен определить, кто твой враг.
— А если это друг?
— Я твой друг. Спящая здесь Хана твой друг. Люди, которые сидели в зале, твои друзья. Им тоже знакомо чувство сострадания. Послушай, они ужасно сентиментальны. Они любят твою чертову игуану. Рыдают на свадьбе у сестры. Они плачут, когда сестра им говорит, что в первый раз поцеловалась. Но им приходится убивать скот на бойне. И запах дубильных фабрик навечно въелся в их ноздри и легкие. Он никогда не выветрится из их тел. Тебе знаком этот запах? Могу поспорить, богачам он неведом. От него звереешь. Это как спать с врагом. Этот запах пристал к отцу Ханы. У тех, кто там работает, ожоги на коже от гальванизации. Артрит, ревматизм.
В этом правда.
— И что же делать?
— Определить врага и уничтожить его власть. Начать с предметов роскоши — с их клубов для избранных, с летних особняков.
Элис остановилась и, положив руку на низкий скошенный потолок, оперлась на него.
— Это великое дело, Патрик.
Он знает, что никогда не забудет ни одного ее слова или движения в этой крошечной комнатке сегодня ночью. Он сидит на кровати, глядя на ее воодушевление.
— Кто-нибудь из зала всегда приходит, чтобы меня остановить. На этот раз это был ты, Патрик. Мой старый друг.
— Не думаю, что ты сможешь меня обратить.
— Нет, смогу.
— Если бы ради вашего дела мне пришлось кого-нибудь убить, ты захотела бы этого?
Она снова взяла кошку.
— А отец девочки?
— Не думаю, что я вправе требовать от человека, чтобы он причинил кому-то вред.
Они выбрались на площадку пожарной лестницы, Элис держала на руках спящую дочь, после грозы дышалось свободно и легко. Элис с улыбкой смотрела на девочку. Он почувствовал, что перед ним другой человек.
— Хане девять. Она слишком рано повзрослела, и это грустно.
— У вас впереди еще много времени.
— Нет. Я чувствую, она дана мне на время. Плоть — это только оболочка. Не больше.
Они смотрели на низкие дома Куин-стрит, в ту летнюю ночь металл пожарной лестницы был мокрым и холодным на ощупь. Запахи улицы, освобожденные дождем, поднимались наверх. Патрик лежал на площадке на спине, как ребенок, дождевые капли бились о рубашку, как удары сердца.
— Я не знаю, — прошептала она рядом с ним.
Он потянулся к ней, и она положила на него свою ладонь. Сквозь решетку пожарной лестницы небо казалось нанесенным на карту. На верхних и нижних этажах на шаткое сооружение вышло несколько соседей, смеясь от удовольствия в прохладном воздухе. Время от времени они приветливо махали Элис и ее приятелю. Патрик неожиданно понял, что у него появилась роль.