Шрифт:
— Очень скоро пойдет снег. — Богданович мечтательно смотрел в потолок.
— Летнему солдату и солнечному патриоту кранты. Это Холодный Город.
— Рейнхарт, ради бога, — сказал Рейни.
— Угостите его дурью, — сказал Богданович, кивнув на Рейни.
— Нет-нет, — испугалась девушка. — Он сказится.
— Не сводите его с ума, — сказал Рейнхарт. — Он хочет сделать заявление.
Рейни закрыл глаза:
— Этот холод, Рейнхарт, разве он вас не тревожит?
— Я — Дед Мороз, деточка. Самый настоящий.
— Какой же вы дурак, — сказал Рейни с тоскливой улыбкой, показывая полоску розовых десен над слегка торчащими зубами. — Неужели вы все время остаетесь холодным? — Он встал и подошел к Рейнхарту; остальные следили за ним мутными глазами. — Как это дешево!
Рейнхарт с веселой улыбкой поднял на него взгляд.
— Вы правда настоящий Дед Мороз, мистер Рейнхарт? — спросил Рейни.
— Я дурак, — сообщил ему Рейнхарт. — И я правда настоящий Дед Мороз. Вам требуются личные отношения со мной? Ищете архиврага? — Он оглядел комнату. — Рейни готовится нанести удар по вертограду там, где зреют гроздья гнева [87] , — объявил он.
87
«И иной Ангел, имеющий власть над огнем, вышел от жертвенника и с великим криком воскликнул к имеющему острый серп, говоря: пусти острый сери твой и обрежь гроздья винограда на земле, потому что созрели на нем ягоды. И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия» (Откровение Иоанна Богослова 14: 18–19).
Все закивали.
Подбородок Рейни дернулся к плечу. Он подошел к стулу и остановился, вцепившись крупными пальцами в виниловую спинку.
— Ну, — сказал Рейнхарт, — не ограничивайтесь этим. Вы же глас христианина, свидетельствующий в этой трясине уныния [88] .
— Ей-богу, — сказал Рейни, — вы злой дурак.
— Ей-богу, — передразнил его Рейнхарт, — я злой дурак эфира.
— Злой Дурак Эфира! — сказал Богданович. — Мать честная! Злой Дурак Эфира.
88
Трясина Уныния (Slough of Despond) — из книги баптистского проповедника Джона Беньяна (1628–1688) «Путь паломника», опубликованной в двух частях в 1678 и 1684 гг.
— Хотел бы я быть чем-то существенным, хотя бы злым дураком эфира. У меня была бы постоянная работа, как у Г. Ф. Калтенборна [89] . Если бы я был злым дураком эфира, вы, мерзавцы, только издали на меня смотрели бы.
— Это так дешево и гадко — от всего отмахиваться… этот сарказм… Так дешево.
— Дешево? — сказал Рейнхарт, прикусив губу. — Вчера ночью я проснулся, и из разных мест моего тела росли орехи. А накануне ночью я проснулся, и комната была полна черепах. И позвольте вам сказать, действительнобыла полна.
89
Ганс фон Калтенборн (1878–1965) — знаменитый американский радиокомментатор.
Брюнетка закрыла глаза и вздохнула.
— Не сомневаюсь, что была, — сказал Марвин.
— Другие люди тоже страдают, — сказал Рейни. Он побледнел. — Рейнхарт! Вот о чем речь. Кто вам дал право делать для себя исключение? Вы, что ли, изобрели страдание?
— Я страдаю лучше вас, — сказал Рейнхарт. — Вы нытик. У вас лицо нытика. И позвольте вам сказать, нытик. Я не дурак, как может без труда увидеть любой дурак. И я не злой. — Он жестом обратился к присутствующим. — Скажите, солдаты. Рейнхарт злой?
В комнату тихо вошла Джеральдина, затворив за собой сетчатую дверь. Она села на пол в углу, напротив Рейни.
— Нет, — сказала темноволосая девица; Богданович помотал головой.
— Не злой.
— Прекрасный, — сказал Марвин. — Рейнхарт прекрасный!
— Видите, самодельный Савонарола? Я просто алкоголик.
— Очень жаль, — сказал Рейни, — но алкоголиков много. Я хочу сказать: очень жаль, что вы алкоголик, однако ценность жизни всех остальных людей не изменилась оттого, что вы стали алкоголиком.
— А что вы знаете о ценности чьей бы то ни было жизни? — спросил Рейнхарт. — Да, я делаю для себя исключение. Я алкоголик и нуждаюсь в снисхождении. — Он смерил Рейни взглядом и любезно улыбнулся. — Ведь вы-то сами — тоже всего только мерзкий патологический случай. Вы — юродивый, Рейни. Ваша совесть обитает в вашем жалком расстроенном кишечнике. — Он кивнул с серьезной сосредоточенностью клинициста. — Алкоголики грязны, друг мой. Но, во всяком случае, они не марают все, чего касаются, густой зловонной слизью благочестия. — Рейнхарт воззвал к остальным: — Вы согласны, что Рейни — Господень Скунс? Только пробудите его трансцендентальную совесть — и он завоняет.
Рейни встал и обвел их взглядом.
— Я говорил не о себе, — сказал он дрожа. — Я ведь был болен. И много я сделать не могу. У меня пошаливает зрение. Я говорил не о себе.
Они смотрели на него сквозь матовость наркотика и передавали косяк по кругу. Джеральдина смотрела в пол.
— Но есть ведь дар жизни. Человечность — это данность. В глину вдохнули сознание. Кровь сделали теплой.
Темноволосая девица провела рукой изнутри по ляжке, проверяя на ощупь ее теплоту.