– Убить друг друга? Убить наших жен и детей, чтобы избежать завтрашней расправы? Это будет прекрасный подарок римлянам, – продолжил Иегуда. – Тысяча мертвых тел. Что может быть лучше? Как обрадуется Флавий Сильва – его воинам даже не придется поработать мечами, не придется пролить хотя бы каплю крови – ни своей, ни иудейской. Крепость сама спелой фигой свалится им в руки. Мы – евреи – все сделаем за римлян. Конечно, это проще, чем оборонять древние камни с оружием в руках. Красивая смерть назло врагу! Скажу тебе больше, Бен Яир! Сильва оценит твой поступок, это ведь так по-римски – умереть от собственной руки. Так делают их воины и их мудрецы, когда не имеют другого выхода – ведь самоубийство для неверующих в Яхве не грех.

– Что ты хочешь сказать, старик!? Что смерть страшна для настоящих храбрецов? Чушь! Она не страшнее жизни! – пророкотал Бен Канвон, становясь рядом с Бен Яиром. Он все еще не оправился после смерти жены – лицо осунулось, казалось, что сам он уменьшился в размерах, хотя, конечно же, это было не так. Просто глубокие тени, легшие под глазами, да запавшие под щетиной щеки сделали черты лица еще жестче.

– Ты так дряхл и бессилен, что должен сам хотеть смерти! Чего же ты боишься? Ведь по ту сторону нам нечего терять! Зачем говоришь слова против? Элезар прав! – прокричал он своим громовым голосом, и толпа шарахнулась от могучего, похожего на рев боевой трубы, звука. – Завтра, еще до того, как солнце поднимется над горами, римляне возьмут крепость штурмом! Мы ничего не сможем поделать! Ты готов висеть голым на стене и чувствовать, как вороны выклевывают тебе, ещё живому, печень? Ты готов смотреть на то, как римские солдаты пускают по второму кругу десятилетнюю девочку?

– Я давно ничего не боюсь, Бен Канвон, – произнес Иегуда, не снижая голоса. – Нет на войне ужаса, что я бы не видел собственными глазами. Я старик, братья и сестры мои, – он говорил, обращаясь не только к Элезару, но и к каждому стоящему на вершине горы, к каждому, кто слышал его. – Я давно разменял семидесятую зиму, и конец мой настолько близок, Бен Канвон, что мысль о смерти не пугает меня. Я свыкся с тем, что делю с ней постель, и готов к тому, что каждый рассвет может быть последним, что каждая ночь может навсегда закрыть мне глаза. Ты прав – по ту сторону нам уже ничего не потерять! Но каждая потеря, каждая слеза, каждый наш горестный крик означает, что мы все еще не разучились чувствовать, а, значит, мы все еще остаемся людьми в нашем жестоком мире! Я хоронил друзей и близких, вершил своими руками суд – праведный и неправедный. Я грешил так много, что хватит на десять жизней, и делал добро столько, сколько мог. Я боролся с римлянами с ранних лет и надежда на победу всегда жила в моем сердце! Мне довелось видеть, как пал Ершалаим. И путь Предвечный подтвердит мои слова – мое сердце разрывалось на части от горя и печали! Я был, как и ты, Бен Яир, внутри вечных стен, и с болью наблюдал, как превращалось в прах все то, что принадлежало нашему народу. Как рушится храм и как римляне волокут из Святая Святых храмовую посуду и драгоценные свитки Торы…

– Ты говоришь правду, старик, – прохрипел Бен Яир. – И твои слова склоняют чашу весов на мою сторону! Они не пощадили Храм, сожгли город, убили всех, кто был там! Стены Ершалаима сравняли с землей и волы распахали то место, где мы жили, плодились, трудились и молились Богу! Теперь римские заставы стерегут каждую дорогу, ведущую к развалинам, и ни один еврей под страхом смертной казни не имеет права ступить на священную землю. Только несколько наших женщин, которых они превратили в блудниц, живут среди камней, чтобы солдаты могли утолять свою похоть! Только несколько наших мужчин, превращенных в рабов, ждут там смерти, выполняя грязные работы! И только шакалы, грязные шакалы растаскивают по пустыне кости покойников, гниющих в Геене без погребения! Только скорбь и запустение царят там, где веками расцветал великий город! И кто еще может надеяться, что завтра Сильва пощадит кого-то из нас?

Израиль. Иудейская пустыня.

Наши дни.

– Зайд? – спросил профессор Кац, неуверенно. – Зайд, это ты?

Стоящий перед ними бедуин был одет в галабею, ветер трепал края его белой куфии, мешая рассмотреть лицо. Оружие было направлено в сторону незваных гостей, но именно в сторону, а не на них.

– Зайд? – повторил вопрос профессор. – Узнаешь меня? Я – Рувим Кац, твой командир! Помнишь?

Бедуин не двигался, ничего не отвечал, но и ствол не опускал.

– Рувим…. Помнишь?

– Ты – Рувим? – спросил высокий человек. – Я не Зайд, я его старший сын. Отец говорил о тебе. Мало говорил.

Зайд

Разговор шел на иврите, Арин тихонько, едва шевеля губами, переводила. Шагровский уже немного попривык к гортанному звучанию языка, различал отдельные слова и предложения, хотя понимал мало что. На его слух, произношение высокого мужчины в «арафатке» почти не отличалось от дядиного.

– Он никогда не был говорлив, – ответил профессор Кац. – Я, вообще, удивлен, что он упоминал меня.

– Он видел тебя по телевизору, – пояснил старший сын Зайда. – Ты выступал, говорил, что копаешь старые города и могилы. Отец сказал – ты был справедливым командиром.

– Он так и сказал?

– Да. Я тоже служил в ЦАХАЛе, как гашаш.

– Если ты был таким же гашаш, как твой отец, я завидую твоему сержанту.

Сын Зайда опустил карабин стволом вниз. Это было равносильно рукопожатию.

– Ты хотел видеть отца?

– Да.

– У тебя к нему дело?

Рувим замялся.

– Ты никогда не приходил к нам в дом, – сказал бедуин, поправляя куфию. У него было худое аскетичное лицо с глубоко посаженными темными глазами – этакий семитский тип, хоть сейчас икону пиши. – Много лет прошло с тех пор, как вы с отцом служили вместе. Теперь ты пришел. Не один. На одежде кровь, вы все в пыли. Женщина ранена. Ты тоже.

Он помолчал немного.

– Если бы ты сказал, что приехал увидеться с аба [22] , я бы принял тебя за лжеца. Или сумасшедшего. Говори, что тебе нужно.