Война была его жизнью, армия – домом, боевые товарищи и солдаты – семьей. Когда-то и профессор Кац был членом этой семьи. А к членам семьи тат-алуф проявлял чуткость. Учитывая обстоятельства, Меламед был единственным человеком, которому можно было звонить без оглядки. Гиора, конечно, мог выполнить любой приказ штаба, но предать – никогда. Кац виделся с ним минимум раз в год, (Меламед звонил, присылал машину, а пару раз даже вертолет!) и тогда они напивались до зеленых человечков. Иногда они встречались два раза в год – и тогда напивались дважды. И тот, и другой были в сущности непьющими людьми. Та ночь на минном поле под обстрелом египетских снайперов была не единственной, которую они считали последней на этом свете. Тогда смерть сидела с ними в одном окопе. Общие воспоминания, общие мертвецы, общие потери….

Странно, но иногда такое роднит больше, чем кровь.

– Привет, Стрелок.

– Привет, Египтянин…. Веришь? Рад тебя слышать.

За тихим голосом тат-алуфа можно было легко различить ритмичное чавканье вертолетных винтов. Генерал либо летел на «вертушке», либо рядом с ним разогревал движки «черный ястреб».

– Ты где? – спросил Рувим.

– На авиабазе «Неватим».

– Удачно. Я недалеко. Чуть в стороне от Первой дороги.

– Ну, у нас тут все недалеко, – сказал Меламед серьезно.

– Ладно, Гиора, я коротко. Подробнее будет при встрече. Ты ничего не слышал? Не было никаких странностей в приказах за последние дни?

– Ты о чем?

– Никто не приказывал ослепнуть и оглохнуть? Ты что-нибудь о событиях на Мецаде слыхал?

– А должен был?

– Наверное…. Так слышал? Или нет?

Меламед внимательно обдумал вопрос – неторопливо, со всех сторон, обстоятельно.

Рувим даже представил себе, какое при этом у генерала сосредоточенное лицо – он все воспринимал с абсолютной серьезностью.

– Ничего такого. Тревожных сводок не было. Два дня назад нам сказали не обращать внимания на некоторые непонятки у границы с Иорданией, у Мертвого моря. Вроде бы какие-то учения десантников-парапланеристов…. Больше ничего не припомню.

– Ну, и были непонятки?

– Нет… наверное.

– И никто не передавал, что на Мецаде расстреляли археологическую экспедицию?

Меламед опять замешкался, размышляя, и лишь потом произнес своим тихим, почти нежным голосом:

– Нет. А что, собственно произошло, Рувим?

– На Мецаде расстреляли археологическую экспедицию. Мою экспедицию, Гиора.

– Ты, как я понимаю, жив?

Вопрос был, что называется, в стиле… Абсолютная серьезность Меламеда иногда граничила с идиотизмом, может быть, потому некоторые сослуживцы считали генерала очень остроумным человеком.

– Догадка правильная. Я пока жив. Со мной мой племянник с Украины и ассистентка – им тоже повезло, но не факт, что мы дотянем до утра. Остальных моих ребят убили две ночи назад.

– Могу я спросить – кто убил?

– Можешь спросить. Только я до сих пор не знаю, кто. Парашютисты. Ты представляешь себе – ночной парашютный десант на Мецаду?

– С точки зрения тактики – полное безумие.

– Гиора! Да вникни ты, наконец! Я тебе не о тактике говорю. Я говорю, что моих людей убили парашютисты. Мы бежали. В пустыне мне повезло допросить одного из тех, кто нас преследовал. Ты только не подумай, что я схожу с ума, но оказалось – за нами гонится группа наемников.

– Международный заговор? – спросил Меламед без тени иронии в голосе.

– Похоже. Не уверен, что заговор, но то, что международный… На Мецаде мы нашли мелкие артефакты. И рукопись, которой 2000 лет. Думаю, что все случилось из-за неё.

– Гм, – сказал генерал.

За его спиной молотил лопастями горячий воздух Негева «черный ястреб», пилоты уже сидели в кабине.

– Извини меня за бестактный вопрос, – продолжил тат-алуф. – А что в этой рукописи такое… Впрочем, это неважно. Если за тобой охотятся из-за нее, для кого-то он, несомненно, ценна. Но устраивать цирк из-за кучки рваных кож? Никогда не пойму! Меня удивляет ночная выброска на нашу территорию, но еще больше меня удивляет цель, с которой она проведена. Я никогда не слышал об операциях такой наглости и размаха, в результате которых десантники возвращаются домой с книжкой! Я верю тебе, Рувим, но если все это правда, то почему слышу я об этом не от разведки, не от своих подчиненных, не из прессы, в конце концов, а от тебя? И именно это заставляет меня думать, что ты не бредишь!

– К сожалению я не брежу….

– А уж как я об этом жалею! Можешь побыть на линии?

– Конечно.

– Тогда побудь, пожалуйста.

Рувим оглянулся. Неподалеку от него (тоже в тени – даже вечернее солнце все еще палило нещадно) стоял Зайд, если не смотреть на морщины, иссекавшие лицо, такой же, как и много лет назад, когда он только ему одному известными способами находил путь среди пустыни – сухой, высокий и спокойный. И все-таки чужой. Пусть не совсем, но чужой.

– Я его знаю? – спросил он негромко.