Шрифт:
– Понимаю ли я? Конечно, понимаю! Я прекрасно понимаю их план! – он остановился и уперся в Каца взглядом. Глаз итальянца задергался, причем веко дрожало очень мелко, почти незаметно, а вот щеку сводило так, что Каприо несколько раз пытался остановить ее рукой. – Я разгадал их намерения с того самого момента, как я решил обнародовать письма, а мне не дали…
– Кто?
– Не знаю. Но буквально назавтра после разговора с настоятелем о находке и ее публикации мне предложили покинуть стены монастыря и отстранили от работы в библиотеке. И поверь, инициатива исходила не от отца-настоятеля, он сам не мог понять, зачем это делает…
– Тебя уволили?
– Не просто уволили, а обвинили в краже документов.
– Которых ты не брал…
– Которых я не брал, – подтвердил Чезаре. – Почти…
– Что значит, «почти»?
– Это значит, что после увольнения я успел сделать копии нескольких документов и отправить их на свою почту с мобильного телефона!
– Ну, это не значит украсть, – усмехнулся Кац.
– Это не все, – перебил его итальянец и первый раз за весь разговор посмотрел Рувиму прямо в глаза. – Одно письмо я все-таки взял с собой!
– Ты украл рукопись?!!
– Я не успел сделать копию – сказал Каприо виновато.
– И какое именно из писем ты реквизировал в пользу человечества?
– Одно из последних, написанное в июле 99-го.
– Прекрасно. Думаю, что у отца-настоятеля ты отобрал веру в человечество, а мне – наоборот – возвратил! Если у тебя есть оригинал и фотокопии, а у меня файлы переводов, то мы вполне можем пободаться с нашими собратьями-историками. Оригинальность всей переписки мы не докажем никогда, но вот некоторой её части… Ладно! И где это письмо?
Чезаре поднял на собеседника полные слез (настоящих слез!) глаза и произнес внезапно севшим голосом.
– У меня его нет…
– Как это – нет? – опешил Рувим. – Ты же сказал, что забрал его с Патмоса!
– В том-то и дело! – жарко зашептал Чезаре, приблизив свое покрытое каплями пота лицо к лицу Каца. Пахло от него сильно: потом, страхом, нестиранной тканью и (Рувим принюхался) болезнью. Запах войны – он достаточно часто слышал его в мирное время. – В том-то и дело! Оно пропало! Из сейфа! Здесь! В Италии! Пропало, понимаешь! Я положил его в ячейку, вместе с наличными и драгоценностями Карлы – я их до сих пор храню. А когда открыл две недели назад, то все было на месте. Всё, кроме письма. Я вернулся домой, полез в компьютер, но кто-то вынул из него жесткий диск!
– У тебя украли диск? – переспросил Рувим.
– Не только диск, друг мой! Мой почтовый ящик оказался взломан и все письма стерты. Понимаешь, что это значит?
Каприо перешел на шепот.
– Меня хотят убить…
– Зачем? – спросил Кац. – Писем у тебя нет. Украденное отобрали. Как я понимаю, следующим шагом постараются уничтожить твою репутацию – это чтобы никто не воспринимал твоих заявлений, если они последуют… Чезаре, просто так в наше время не убивают. У настоятеля монастыря Святого Иоанна на тебя зуб, но это не значит, что тебя поставят к стенке за кражу старого письма. Ты же его не продать пытался, а огласить, так что в интересах Церкви вести себя, как мышь… Успокойся, друг мой! Все забудется, надо просто подождать…
– Это был сейф в Banca Commerciale Italiana, Рувим. Дорогая ячейка, которую не вскрыть без постановления суда. Они проникли в мой дом. Они следили за мной в Вероне. Они и здесь следят за мной!
– Кто?
– Не знаю! Они…
– Ты бредишь, мой друг! Ты просто очень огорчен кражами!
– Таких случайностей не бывает, – сказал Каприо своим прежним голосом – мягким, с прекрасной лекторской дикцией. – Рувим, не считай меня сумасшедшим. Я такой же, как был раньше. Просто я боюсь…
– Для человека, который первый раз преступил закон, ты ведешь себя прекрасно, Чезаре. Успокойся. Тебе нечего бояться. Мы не представляем никакой опасности ни для кого. У нас нет доказательств, а мои переводы – не более чем беллетристика. Прекрасный образец эпистолярного жанра, стилизованный под стиль того времени. История закончена. Собирайся, я провожу тебя на вокзал. Хочешь, я поеду с тобой и побуду рядом? Хотя бы несколько дней, пока все не успокоится?
– Хорошо, – неожиданно согласился итальянец, и сразу же обмяк на стуле, будто бы был не человек, а кукла, у которой в момент кончился завод. – Я поеду. Только сам, не надо ехать со мной. Все равно, где они найдут меня. Пусть лучше дома. Я устал. Я очень устал…
– Нет никаких «их», – мягко возразил Рувим. – Все кончилось. Пройдет полгодика и ты сам будешь смеяться над своими страхами! Ты много работал, друг мой. Надо иногда отдыхать. Приводи себя в порядок, Чезаре, садись в Евроэкспресс и поезжай в Австрию, в горы.
Он говорил с профессором, как с ребенком, да тот и походил на ребенка – растерянного, испуганного, подавленного случившимся – только седина и морщины на лице мешали образу.
– Там прохладно, там тихо… – уговаривал его Кац, аккуратно взяв за холодную и безжизненную ладонь. – Будешь гулять по альпийским склонам, сидеть у озера и писать мне письма электронной почтой, рассказывать о своих мыслях… Как Флавий сыновьям!