Пилот бьет Амину по лицу, еще.

Тянется к бутылке, обращается к ней, плача:

– Мы в тюрьме, чувак.

Запрокидывает бутылку.

– В тюрьме. Эй, BOBOV25? Ты меня понял? Мы в тюрьме.

BOBOV25. Я сейчас сблюю.

TAMILA HOTEL. BOBOV25, BOBOV26, прекратить огонь. Задание аннулируется. В вашей зоне дружественные войска. В вашей зоне дружественные войска. Возвращайтесь на базу. Как поняли?

BOBOV25. Черт. Черт. Черт.

Рыдая, Роджер снова лезет на Амину, тянется к ножу, девушка выскальзывает, он хватает ее за щиколотку, забрасывает на тахту.

Макс отнял от крана полную бутылку из-под бурбона, зажал горлышко пальцем, влетел в спальню, от удара пилот ткнулся ничком, замер, бутылка осталась целой. Сгрудил его под душ, включил холодную воду, через полчаса из-за двери послышался стон. Когда прочухался, был смирен, Макс стащил его вниз по лестнице, сам промок, залил салон в машине.

Так и подружились.

На той же неделе Роджер слетал в Вашингтон; апелляция родственников капрала Вордсворта была отклонена.

Время от времени пилот звонит Максу, зовет на пляж побегать или поучиться на серфинге. Роджер в черно-желтом гидрокостюме, похожий на лягушку, безнадежно ловит волну метрах в семидесяти от берега: вдруг вскочит вприсядку, побалансирует, сорвется. Замотанный волнами, замерзнув, он выбирается на пляж с доской, отстегивается от тросика, снимает гидрокостюм, осматривает ногу с синяком в пол-лодыжки, прыгает, вытряхивая воду из уха, и, чтобы согреться, вынимает из сумки бумеранг. Он ловко бросает его над головами прохожих, полированный эллипс рассекает ветер над пляжем. Он швыряет его раз за разом. Собаки срываются в преследование рогатой палки.

Раз за разом пилот ловит бумеранг, в последний момент приседая в прицел, отталкиваясь в точном броске. Все сильней и сильней разводится дуга над распаханным прибоем закатом. Бумеранг возвращается. Летчик зашвыривает бумеранг в волны все с большим остервенением, хромает, но подымается, швыряет, снова ловит, подволакивая ногу для прыжка, уточняя, подгадывая возвращение. Но вот он спотыкается, испуг передергивает лицо: теперь он не ловит, а увертывается, ныряет головой, бумеранг вонзается в песок, рассекает бровь.

У Роджера из глаз брызжут слезы, он размазывает кровь по лицу. Крови очень много, она хлещет – из небольшой совсем ранки.

Лицо постепенно превращается в собственный негатив.

Рассуждая о том, куда подевалась – и подевалась ли? – математика из его мозга, Максим записывал наброски воображаемых диалогов с собеседником, которого условно называл World.

– Hello, World!

– Hi, there!

– Разве философии не пришел конец? Ведь даже теология нынче способна черпать смысл из математики и теоретической физики – настолько эти дисциплины стали фундаментальны.

– Мне нравится говорить о смысле в чистом виде, о чистоте его производства. Поверьте, в математике столько тайн, столько интересного, она так много говорит о человеке, о его сознании, что никакая философия с ней не сравнится.

– Обычно границей между мышлением машины и человека считается самосознание – способность воспринимать самого себя как существующего отдельно от мира. Но сейчас становится ясно, что самосознание – недостаточное условие для мышления. Мышление – это динамический процесс, который невозможно запрограммировать на кристалле. Скорее всего, работа мозга подобна эволюции иммунной системы. Мозг анализирует многочисленные внешние сигналы и создает новую информацию, а не только оперирует существующей.

Когда человек растет и развивается, связи между нейронами мозга образуются, перестраиваются, уничтожаются. В результате формируется гибкая адаптивная система, которая справляется с огромным числом постоянно возникающих задач. Следовательно, искусственный сверхмощный разум следует строить не на твердом кристалле, а на живой плоти, на разуме как таковом. Евгеника – детский лепет в сравнении с этой идеей. Так как эта идея выполнима. Возможно, верные чипы можно строить на ткани мозга, помещенной в живительную пробирочную среду.

– Вот это очень тонкий момент – смысл эволюционирует при определенной доле случайности выбора, совершаемого интеллектом. То есть динамика всегда требует подлинной случайности, которая принадлежит скорее озарению, чем вероятию.

– Иными словами, кристалл кремния должен заменить сам мозг. В принципе, глобальная сеть как раз и обеспечивает такую многопроцессорную систему, которая в качестве вычислительных звеньев естественным образом может использовать разум людей. Но для полноценной эффективности такой системы необходимо разработать корректный интерфейс взаимодействия – если не сразу на клеточном уровне, то пока что на макроуровне зонной карты мозговой активности.