– Серьезно?

– Но ты волнуешься и кажешься другой.

Она пожала плечами, которые облегал свободный котоновый свитер, отвела глаза и снова обратилась к нему взглядом. Его удивили джинсы. В студии на ней всегда был костюм с закатанными рукавами. Он видел ее в кабинете, слышал ее бесконечные разговоры – она ходила взад-вперед по комнате, говорила, курила, то и дело гася сигарету в огромной пепельнице, или уходила, оставляя сигарету горящей. Она заправляла производством на крупной студии и пользовалась уважением.

Дома она казалась мягче.

И смотрела на него спокойными карими глазами.

Он сказал:

– Да ты просто девчонка! – и сам улыбнулся собственным словам.

– Заигрываешь со мной, Чил?

– Наверное, но непреднамеренно. Скорее как реакция.

– На что?

– На тебя. Ведь и ты заигрываешь со мной, правда? Как вчера за обедом.

– Ты все еще в некотором шоке?

– В ушах звенит, но чувствую я себя прекрасно. Она больше не отводила глаз, продолжая смотреть на него.

Она сказала:

– Ну и как? На ногах устоишь?

Он поставил стакан на кофейный столик и, упершись руками в колени, сделал усилие, вставая. Они стояли совсем близко друг от друга.

Она сказала:

– Погляди на меня.

Он не улыбнулся, но глаза его смеялись.

– Гляжу. Она сказала:

– Жутко целоваться хочется.

Сказала серьезно, но так по-детски. Так близко ее глаза, рот, чистый, без помады. Он сказал:

– Я тоже как раз об этом думал, Элейн. – И, обхватив руками ее стройное тело, притиснув к себе, увидел ее глаза совсем рядом, и они поцеловались – приноровившись, слились в долгом поцелуе, и, оторвавшись наконец друг от друга, оба улыбнулись, довольные, что все было так хорошо – без сопенья, слюней и чрезмерного усердия. Да. Это было здорово.

– Мы могли бы продолжить, – сказала Элейн, – и посмотреть, куда это нас заведет.

– Продолжить лежа, – предложил Чили.

– И сняв одежду, – сказала Элейн и повела его наверх.

Они занялись любовью, и это было хорошо.

Отдохнули и опять занялись любовью, и это было даже лучше, гораздо лучше.

В темноте, не размыкая рук, он спросил ее, еврейка ли она. Она ответила, да, конечно, чистокровная. Он сказал, что спрашивает потому, что удивился, когда с ним в постели она призывала Иисуса. Она спросила о его национальности, и он ответил, что больше всего в нем итальянской крови. Он спросил ее, сколько ей лет. Сорок четыре, отвечала она. Он удивился, что она не уклонилась от ответа и даже не запнулась. Она спросила, что же в этом удивительного, разве сорок четыре – это такой уж позор? И сразу же сказала, что не прочь выкурить сигарету. Он сказал, что думал, что она бросила. Она сказала, что по особым случаям можно сделать и исключение. Он что, против? Нет, вовсе нет, сказал он, он и сам закурил бы, но это только в том случае, если ей не хочется повторить. Она сказала, что не стоит – лучше не искушать судьбу. И звенит ли у него все еще в ушах? Немножко, сказал он.

Он рассказывал, что вырубился от взрыва, взрыва световой гранаты. Его словно о кирпичную стену швырнуло, даже хуже. И грохот просто немыслимый…

Они сидели теперь в постели в подушках, голые по пояс, под простыней, при свете лампы. Элейн курила сигарету из новой пачки, которую она перед тем открыла. Чили заметил это. Сам он курил сигару, и пепельница стояла между ними.

– Мимо такого здания проходишь сотни раз и не замечаешь. Вывески нет, белая штукатурка, похоже на бывший ресторан, который эти иностранцы прибрали к рукам, перед входом решетка, за нею нечто вроде патио и маленькая табличка:

«Яни». Внутри парень, следит, достаточно ли славянская у вас внешность и похожи ли вы на уголовника, если да – то он открывает ворота. Мы с Си-ном шли впереди, было темно, и «Фанатов Роупа» и еще двух парней с пулеметами, которых они прихватили и которые держались сзади, швейцару видно не было. Син говорит ему: «Как дела, дружок?» – и просовывает через решетку хромированный кольт сорок четвертого калибра. Спокойно так это проделывает, невозмутимо. Швейцар открывает ворота, и Син делает знак «Фанатам» следовать за нами. Мы в патио, просторном, похожем на вестибюль, и перед нами толстенные двойные двери. Син взламывает первую дверь, и до нас доносится музыка.

– Балалайки? – спросила Элейн.

– Наверное. Во всяком случае, не Эрик Клэптон. Син открывает двери, и мы входим. Внутри действительно похоже на ресторан. Кругом – пустые столики, но за ними – никого, все сгрудились в глубине, стоят у бара. Одни мужчины, человек десять, одетые так, как уже лет двадцать не одеваются. Эдакий «Съезд неприкаянных», где собравшиеся – сплошь Клайды, только Клайды-гангстеры, которые уставились на тебя, словно думая: «Что здесь происходит? Что эта кодла здесь делает? Эти цветные в темных очках и с оружием?»

– И к тому же ты, – сказала Элейн.

– Ага, и к тому же я. Син своих парней так рассредоточил: двое с пулеметами по углам, остальные с автоматическим оружием большого калибра – «глоками» и «береттами» на изготовку – в середине. По пути Син говорил, как он сделает – покажет тому жетон и велит раскошеливаться, гнать денежки, которые они сперли. «Ну а если не поможет, – это его подлинные слова, – мы поставим этих подонков на колени и начнем отстреливать по одному, пока не выбьем из них деньги».