И вдруг потащат её силой в подвал, вниз, на подмостки, а она, сумев встать, будет, мыча, упираться, отказываясь идти. Но затолкают её в страшный подвал, хрипящую, с раздувающимися боками и чёрными блестящими и безумными глазами. И выйдут к ней семеро одетых как крестьяне людей, и лица их, освещённые маленькими свечками, горящими во тьме подвала, будут лосниться от выпитого «для смелости». И снова ощупают её и обшарят всю. И встанет один из мясников, огромный и сильный и захочет он повалить корову, но ноги её крепки как железо, и подойдут его подельники и станут помогать ему, а она вонзит ноги в землю, и ярость в глазах. И ударит её мясник о стену подвала головой её и содрогнётся подвал. И подлезут под брюхо ей, и свяжут ноги верёвками и все вместе навалятся на неё, и упадёт корова наземь, фыркая, хрипя и пытаясь развязаться, а люди держать её будут, со злобой, что и сами не знали ещё недавно.

Снаружи пошёл дождь и забарабанил по крыше подвала, и ветер дал себя услышать воя в щелях. И посмотрели мясники друг на друга, на свои потные лица, и сняли они рубахи, а у исподних подвернули рукава до самого верха.

А в стороне стоял резник отлучённый и точил большой старый нож сделанный из бритвы, и, закончив, осторожно провёл ногтем по лезвию. И вновь навалятся мясники на коровью спину, одни — ухватятся за передние ноги, другие — за задние, а двое самых крепких задерут ей голову кверху с огромной силой.

И страшное что-то повиснет в воздухе. И поднимется нож мясника, и хлестнёт по коровьему горлу. И взревёт корова дико и отчаянно, и выплеснется на землю, разбрызгиваясь красной пеной поток крови, будто открывшийся родник, широкой дугой стекая на землю в тусклом свете керосиновой лампы. И будет сочиться эта кровь отовсюду: с потолка и со стен; и везде эта кровь будет: на руках и на лицах, на одежде и под ней. И забьётся корова из последних, уходящих сил, вздрогнет и затихнет лёжа в озере крови. И встанут убийцы, и оттащат её с этого места в сторону.

Всё проходит. Прошёл и этот жуткий час, и умерла окровавленная душа рыжей телицы. Победил человек её жизнь!

И взял мясник нож и вонзил в коровье брюхо, и вывалил внутренности наружу, другие же стали сдирать с коровы шкуру и делали это с несдержанной силой и твёрдым сердцем, как никогда до этого. Содрали шкуру и стали разделывать тушу, разрубая её на части, и прежде отсекли голову и ноги. Один же мясник не совладал с собою, взял тёплую ещё, жирную печень и положил её на раскалённые угли печи в углу подвала. И капала кровь на угли, и ели мясники печень эту, без соли, с жадностью огромной, и облизали себе пальцы. И была бутыль с вином в подвале, и пили его все и ели до насыщения. И были они как жрецы Ваала, разделывающие жертву перед алтарём. Но не в храме Божьем было это, а в грязном подвале, и не перед исходом десяти колен израилевых из царства, а в пять тысяч шестьсот сорок пятом году от сотворения мира. Ночь заканчивалась, и дождь лил, не переставая, и ветер выл. И разделили люди корову на десять частей, и взял каждый часть его и положил в мешок, и взвалил мешок на спину. И разошлись они по своим лавкам безымянные и безызвестные.

Спящий город, лающие собаки, небеса затянутые тяжёлыми моросящими облаками — кто узнает, что случилось где-то в городке?

Но забыли мясники спешащие, запереть подвал, и пришли собаки и лизали кровь. А утром увидели, что корова Реувена исчезла из хлева и сказали, что украдена. И искали ее, и нашли через час рыжую шкуру, ещё совсем свежую.

И рассказали люди друг другу эту страшную историю и услышали её. А в доме несчастного Реувена — печаль, скорбь и горе. И не было в Дашии дня тяжелее этого, со дня её основания. И вышли люди на улицы, и шептались и говорили, и смотрели в лица друг другу, и словно Солнце и Луна затмились вдруг разом, и превратился город в Долину Мертвецов. Мерзкое и безбожное это деяние — убийство телицы в зрелости её, дикое и чудовищное!

А мясников судили в разных судах, и не раз, и наказаны они были и людьми и небом, и каждый, кто взял себе кусок мяса от убитой коровы много дурного повидал в жизни своей, и угроза, однажды нависшая над ними, не раз валилась на их дома и семьи. Не хочу я много говорить об этом.

А события эти описаны в истории городка Дашия и в городском регистре. Берите и читайте.

Тихо и мирно протекала жизнь в моём родном городке Тольна, устроившемся на берегу речки Талиш, что на юге красавицы Украины. В трёхстах двадцати еврейских домах, обосновавшихся на двух десятках длинных и коротких улочек, вьющихся вокруг базарной площади, было всё необходимое для жизни еврейской общины: был тут раввин с помощниками его, кантор, два резника, доктор и парикмахер, казначей для живых, и погребальное товарищество для умерших. Было две синагоги, старая баня, еврейская начальная школа, а в ней, как обычно, основательная неразбериха. На рынке, в центре города, был общественный колодец, а на окраине городка копали глину, которой обмазывали дома, и даже были ручные жернова во дворе синагоги, которыми из года в год мололи муку для мацы. Что ещё нужно еврею?..

К необычным событиям горожане страсти не испытывали, детей на нездешних не женили, не любили странствовать и не важничали перед другими. Семья и дух её, объединяли близких и далёких. Не было разногласий внутри общины. Скряги и покладистые, ремесленники и торговцы, домовладельцы и управляющие, несмотря на небольшие различия, которые Всевышний сотворил между жителями соседних улиц, ходили к друг другу в гости по будням и в праздники.

На одном конце стола застеленного белой скатертью — две халы хозяйской выпечки, горящие свечи — на другом. Да снизойдёт на весь этот люд, без разбору, благословление свыше!

А ещё, у самых видных людей городка, да в шкафах синагоги, хранились книги, большие и маленькие; И в книгах этих была описана жизнь Тольны, как следует, и без перерывов. Описана там и другая земля и жизнь в ней отцов наших в далёком прошлом. Беда лишь, что никому не было до книг этих дела, даже тем, кто открывал их время от времени.

И разматывали по субботам свиток Торы, и читали в ней: «И пойдёте в Землю, что даю вам, и дойдёте», и в будни кантор пел во весь голос: «И в твой Иерусалим вернёшься в милосердии» — но даже в голову никому не приходило, что он вдруг оставит любимую Тольну, чтобы отправиться в город праведников.