— Я Виктор. Вы Виктория, — упрямо сказал он. — Это что — тоже ошибка?

— Я вообще-то Зинаида, — виновато сказала она. — Я свое имя сразу не сказала, потому что не нравится. Зинаида! Надо ж было так назвать… Всю жизнь стесняюсь.

— Я все-таки позвоню, — быстро сказал Виктор и бросил трубку.

И остаток ночи он валялся на неуютной казенной кровати без сна, или ходил из угла в угол, прислушиваясь к нервным крикам электровозов, или смотрел в окно на не по-ночному суетливую жизнь вокзала. Часов около восьми ему вдруг примстилось, что из здания вокзала на перрон выходит его соседка, та мелкая блондиночка, со своими раздутыми чемоданами, в том же синем костюмчике, в котором он видел ее вчера. Виктор рванул раму окна, спохватился, что отсюда все равно не докричится, кинулся лихорадочно одеваться, уходя, долго не мог попасть ключом в замочную скважину, пока не сообразил, что дверь можно просто захлопнуть…

В коридоре уборщица свирепо пылесосила ковровую дорожку. Виктор подождал, когда она выключит пылесос, и спросил:

— Вы не знаете, какой номер телефона вон в той комнате?

— А там нету телефона, — сказала тетка почему-то сердито. — Телефон только в одной есть — вон в той, видишь?

— Да, я знаю, — сказал Виктор. — Это моя комната.

— Знает, а спрашивает, — еще более сердито сказала тетка и опять включила пылесос.

Виктор вернулся в свою комнату, сел на неуютную казенную кровать и стал смотреть на телефон. Насмотревшись вдоволь, снял трубку и набрал 21–34.

— Слушаю, — после первого же гудка отозвался решительный мужской голос.

— Доброе утро, — неуверенно сказал Виктор. — Семилетов беспокоит. Э-э… Викторию могу услышать?

— Да она уже убежала, — недовольно сказал голос. — Вы ей на работу звоните. Она машину взяла, так что минут через пятнадцать уже там будет.

Она все-таки Виктория. И поехала на работу на машине. Если она уборщица, то он, Виктор, — Дюймовочка. Предполагается, что он должен знать номер ее рабочего телефона. Допустим, он знал, но забыл.

Виктор опять набрал 21–34 и долго слушал длинные гудки. Ну да, папе тоже рано на работу. Ничего, когда-нибудь он с работы возвращается, верно? Потерпим. А пока займемся своей работой, потому что мы тоже не бездельники.

Честно говоря, эту работу Виктору выполнять как раз не очень хотелось. Задание было какое-то… не очень понятное.

— Ты приглядись как следует, — сказал зам главного. — Интересно же — на ровном месте, без всяких спонсоров, без всякой рекламы газетку слепили. За полгода тираж в двадцать четыре раза увеличился. Мистика? Не только самоокупаются, но и доход какой-никакой… И телефон доверия у них там работает, специалистов привлекли. Мы ж тоже такой телефон организовать хотели, помнишь? Ты покопайся там, может, что полезного накопаешь.

Виктору все это заранее активно не нравилось. И название газеты не нравилось — «Скорая помощь». И идея телефона доверия не нравилась. Все это не ново, не актуально, не имеет никакого отношения к журналистике и вообще скучно.

Ладно, придется идти копаться во всей этой глупости, раз уж приехал

В девять с минутами он был уже у дверей бывшего Дома культуры то ли строителей, то ли водителей и внимательно изучал таблички с названиями разных фирм и организаций. Ага, вот она, редакция газеты «Скорая помощь», второй этаж, комнаты 24, 25, 26. Хе, редакция. Вон, рядом табличка «Ремонт кожаных изделий» — и то семь комнат. Виктор немножко потоптался у входа, поглядел на небо, вздохнул и потопал на второй этаж.

В комнате 24 сидела очень деловая дама при полном параде и сосредоточенно красила ресницы, глядя в маленькое зеркало.

Виктор пару минут ждал реакции на свое появление, не дождался, кашлянул и с плохо скрытым раздражением спросил:

— Где я могу найти редактора?

Очень деловая дама оторвалась от зеркала, с таким же плохо скрытым раздражением глянула на него недокрашенными глазами и вдруг заорала дурным голосом:

— Ва-а-але-е-ер!

Виктор от неожиданности вздрогнул и отступил к двери, но тут открылась другая дверь, за шкафом, и в комнату заглянул веселый, лохматый, очкастый, немножко нелепый и очень симпатичный увалень.

— Ты чего орешь? — строго спросил он у деловой дамы, одновременно протягивая ей конфету. — Ты же знаешь, в твоем положении нельзя нервничать.

— Убью. — сдавленно сказала дама, взяла конфету и принялась нервно ее разворачивать. — Я же просила меня оградить… Просила или нет? Через пять минут эти приедут, а у меня лицо еще не готово! Вон, потерпевший к Витьке. Проводи и поставь у дверей кого-нибудь, что ли. Ведь третий раз уже умываюсь! Можно так жить?

Лохматый увалень обернулся к Виктору, сделал горестное лицо и объяснил:

— Анне Георгиевне на телевизор сегодня… В смысле — на передачу. Ее лицо — это наше лицо… в смысле — лицо нашей редакции. От нашего лица, стало быть, она не может ударить в грязь лицом.

— Уйди! — злобно прошепелявила дама сквозь конфету.

Лохматый увалень вздохнул, развел руками и повел Виктора сквозь комнату 25, битком набитую народом, который галдел, говорил по телефону, пил чай, сидел за компьютерами, курил, смеялся, плакал и отрешенно глядел в окно, сидя на подоконнике. Комната 25 была огромным залом — наверное, в прошлом спортивным, — но от обилия народа казалась тесной.