Капитан Пжеле взял со стола листок.

— Красиво сочинила, друзья твои порадуются за тебя.

Я сказала:

— Это вы сочинили.

— Ну прям, — сказал капитан Пжеле, — твоей рукой написано.

Прежде чем отпустить меня, капитан Пжеле пожаловался на боли в почках и добавил:

— Твое счастье, что не с кем-нибудь, а со мной имеешь дело.

На следующем допросе капитан Пжеле сказал:

— Сегодня поем без бумажки.

Я пела, звенящий железный страх опять вспомнил мелодию. И никогда больше я ее не забывала.

Капитан Пжеле спросил:

— Чем занимается женщина в постели с тремя мужиками?

Я молчала.

— Не иначе паскудство у вас там, как на собачьей свадьбе, — сказал капитан Пжеле. — Но замуж выйти не получится, в брак вступают двое, а не целая свора. Кого же ты приберешь к рукам, чтобы у ребеночка был папаша?

Я сказала:

— От разговоров дети не родятся.

— Ну прям, — сказал капитан Пжеле, — оглянуться не успеешь — родится у тебя рыженькое золотко.

Прежде чем отпустить меня, капитан Пжеле сказал:

— Компашка ваша — поганая поросль, мы тебя выведем на чистую воду.

«Поганая поросль», подумала я, это она виделась отцу, когда он мотыгой выкорчевывал молочай. Я написала два письма, в каждом после обращения поставила запятую:

Дорогой Эдгар,

Дорогой Георг,

Запятая не проговорится, когда капитан Пжеле будет читать письма, и он их снова заклеит и отправит по адресу. Но когда письмо вскроют Эдгар и Георг, запятая будет криком кричать.

Не бывает запятых, которые кричат или молчат. Запятые после имен получились слишком жирные.

Теперь уже нельзя было по-прежнему держать перевязанный веревкой пакет с книгами и письмами на работе в шкафу, за папками с бумагами. Я пошла с этим пакетом к портнихе, чтобы у нее как бы забыть его на некоторое время, пока не подыщу более надежное место все там же, на фабрике.

Портниха что-то утюжила. Сантиметр лежал на столе, свернувшись змеиными кольцами. Тикали часы. На кровати было разложено платье с крупным цветочным рисунком. На стуле сидела молодая женщина. Портниха сказала:

— Это Тереза.

— Я ее знаю, — сказала я, — видела на фабрике, она долго ходила с рукой в гипсе.

Тереза засмеялась, и только тогда я посмотрела на нее.

— Теперь у меня правая рука коричневая от солнца, а левая белая-белая, — сказала Тереза. — Если рукав длинный, не видно.

В комнате тикали часы. Тереза разделась и накинула цветастое платье, но запуталась, коричневая рука никак не попадала в пройму. Тереза грубо выругалась. Портниха сказала:

— Ругайся не ругайся, а вороту рукавом не стать.

Надев платье, Тереза сказала:

— Еще год назад я, когда слышала ругань, сразу воображала себе все эти вещи. Коллеги мои в конторе это заметили. Кто-нибудь выругается — я глаза закрываю. Сотрудники сказали: «Это ты нарочно, чтобы лучше представить себе, что эти слова означают». А я-то закрывала глаза, как раз чтобы этого не видеть. Утром прихожу на работу — на столе моем листки лежат. А на листках рисунки — картинки к ругательствам. Вознесение хрена и щели. С тех пор я, когда кто-нибудь ругался, сразу вспоминала эти картинки, «Вознесение», и всякий раз хохотала. А они опять говорят, будто я все равно глаза закрываю, даже когда смеюсь. Ну тогда и я стала ругаться. Поначалу только на фабрике.

В комнате тикали часы.

— Не буду переодеваться, в этом платье останусь, оно теплое, — сказала Тереза.

— Это тебе от ругани жарко, — возразила портниха.

— Нет, тепло, потому что оно из толстой материи.

— Цветочный рисунок — летний, — сказала портниха, — я вот не стала бы в таком платье зимой ходить.

— Теперь я везде ругаюсь, — сказала Тереза и сняла платье.

Часы тикали даже в зеркале. Шея у Терезы была слишком длинная, глаза совсем маленькие, лопатки торчали, пальцы толстые, зад плосковат, ноги довольно кривые. Я смотрела на Терезу, и, под это тиканье, все в ней казалось уродливым. Никогда еще ни одни часы не тикали так громко с тех самых пор, как я усвоила, что нельзя гладить коричнево-белые кисточки на отцовских шлепанцах.

— А ты стала бы зимой ходить в таком платье? — спросила Тереза.

Пояса у платья не было. Я ответила:

— Да, стала бы, — и тут сообразила: Тереза уродлива из-за этого тиканья, этот ритм разбивает ее на куски. А чуть позднее, уже без зеркала, все в Терезе, что обычно кажется уродливым, предстало как что-то необычное. И более красивое, чем у женщин, красоту которых видишь с первого взгляда.

Портниха спросила:

— Как живет-поживает твоя бабушка?