Ребенок сам не свой от зависти, так как другим детям играется лучше, чем ему. И от жадности, так как он не хочет, чтобы другие брали то, что принадлежит ему. Но еще и от страха, что останется в одиночестве. Ребенок не хочет быть завистливым, жадным и трусливым, однако все больше поддается зависти, жадности и страху. Ребенок кусает и царапает других детей. Злющая, упрямая тварь, он отгоняет других детей и мешает им играть, хотя еще недавно ему самому так хотелось поиграть вместе с ними.

И остается ребенок один. Он сам себе противен. Он одинок, как никто на свете. И не играет — руки заняты, так как он обеими руками закрывает глаза. Все свои игрушки он готов раздарить. Он ждет, что кто-нибудь тронет его игрушки. Или отведет ему руки от глаз и даст сдачи — укусит его или оцарапает. Дедушка сказал: «Дать сдачи — тут никакого греха нету». Но дети не дают сдачи, не кусают ребенка, не царапают. Они кричат: «Подавись! Нам это не нужно!»

В те дни ребенок с надеждой ждет, что мама его отшлепает. С улицы он уходит быстро, хочет поспеть домой, пока вина еще не остыла.

Мама знает, почему ребенок опять так скоро вернулся домой. Она и пальцем его не трогает. Она сидит бесконечно далеко от двери и говорит: «Да они на тебя плевать хотели, игрушки свои можешь хоть с кашей съесть. Ума у тебя не хватает, чтобы играть».

И вот теперь я изо всех сил тяну Эдгара за рукав:

— Веревочки же разорвутся, дай сюда куриную маету!

Они завопили:

— Куриная маета!

Георг захохотал:

— Ах ты, швабская сквалыжная куриная маета!

А я кричала, чтобы они немедленно перестали, не то веревочки полопаются. Я понимала, что мне, такой взрослой, не годится жадничать, точно я малое дитя, но та злющая, упрямая тварь уже взяла надо мной верх.

Господин Фейерабенд встал и ушел в комнату.

Эдгар высоко поднял руку с доской. Я смотрела на бешено кружащийся шарик.

— Клюют что попало, клюют что дают! — крикнул Эдгар.

— Сами клюют, другим не дают, — уточнил Курт.

Георг захохотал:

— Нет, не клюют, они плюют! Плюют на тех, которые других клюют.

Они дурачились, в головах пошла круговерть, словно и в мозгах у них шарики бешено кружили на каких-то веревочках. Как же мне хотелось переломить свое упрямство и дурачиться вместе с ними! Только бы не испортить игру, не остудить пыл сумасбродства. И они ведь тоже понимают, подумала я, что, едва лишь остынет он, ничего у нас не останется, кроме мыслей о том, кто мы и где находимся. Поздно — я уже впилась зубами в запястье Эдгара, выхватила куриную маету и вдобавок расцарапала Эдгару руку.

Эдгар языком слизнул выступившую капельку крови, а Курт во все глаза уставился на меня.

Фрау Грауберг закричала из окна:

— Иди есть!

Ее внучек сидел над нами, в ветвях липы; он крикнул в ответ:

— А ты приготовила что-нибудь вкусненькое?

Фрау Грауберг подняла кулак:

— Ну погоди, уж ты у меня запомнишь!

Под липой лежал серп. На нижней ветке висели грабли.

Внучек слез с дерева и топтался на траве под липой, грабли все еще покачивались.

— Покажи, где куриная маета? — попросил ребенок.

Георг ответил:

— Детям это неинтересно.

Внучек надул губы и вдруг сунул руку себе между ног:

— А у меня тут волосы растут.

Я сказала:

— Это нормально, не бери в голову.

— А бабушка говорит, я слишком рано развиваюсь. — Ребенок убежал.

— Этому ребенку нечего тут делать, — сказал Эдгар, — что он тут забыл?

Что-то они скажут, подумала я, если ненароком забежит Тереза. Я ведь договорилась с ней.

Курт достал из большой дорожной сумки две бутылки водки, а из внутреннего кармана — штопор.

— Фрау Маргит не даст стаканов, — сказала я.

Мы пили из горлышка.

Курт показал фотографии, сделанные на бойне. На первой были крючья, на которых висели и сушились коровьи хвосты.

— Вот эти жесткие, — пояснил Курт, — дома они используют их вместо ершиков для бутылок. А вот эти мягкие, ими играют дети.

Другая фотография: лежащий на земле теленок. На нем сидят трое. Один — у самой шеи. Он в резиновом переднике и с ножом в руке. Позади стоит еще один, со здоровенным молотом. Еще несколько мужчин, пригнувшись, стоят полукругом; в вытянутых руках — кофейные чашки. Следующая фотография: сидящие крепко держат теленка за уши и за ноги. Следующая: глотка теленка перерезана, кровь хлещет, мужчины подставляют свои кофейные чашки. Следующая: они пьют. Наконец: теленок лежит один, в помещении цеха. На заднем плане — чашки, на подоконнике.

Еще на одном снимке была разрытая земля, кирки, лопаты, железные ломы. И в отдалении куст.

— Здесь сидел тот бритоголовый в одном белье, — сказал Курт.

Курт показал нам на снимках своих работяг.

— Вначале, — сказал он, — я не мог в толк взять, с чего это они мчатся сломя голову в цех. Мой кабинет в другой части здания, из окна видишь поля, деревья, кусты и камыши, — на это вот и полагалось мне смотреть в обеденный перерыв. Они не хотели пускать меня в тот цех. В любой другой — пожалуйста, только не в этот. А теперь им все равно, смотрю я или нет.