Шрифт:
– Один шампань-коблер, - пробормотал Миша, слабо надеясь, что она промотает не всё, а оставшееся вернет ему.
– И... шоколадку.
– Гуляем?.. По два коблера, орешков, шоколадки... Есть хочу... Два салата... И по 100 грамм коньяку... Гарик всегда брал коньяк. Здесь хороший коньяк. Тебе понравится. Чтоб согреться... Я в этой чёртовой будке совсем окоченела...
Лянечку охватила радостная лихорадка. Она сбегала к стойке, за которой сидели три густо накрашенные женщины с усталыми лицами, за несколько заходов принесла все заказанное добро. Миша думал, что он должен, как мужчина и кавалер, помочь ей, но заставить себя встать со стула было выше его сил. Этот долгий-долгий день продолжался бесконечно. Он устал и хотел спать.
– А ты умеешь пить коньяк?
– улыбаясь, как Монна Лиза, спросила Лянечка, наклоняясь к самому Мишиному уху.
Миша не собирался отвечать, да Лянечка и не услышала бы его в грохоте бухающей музыки.
– Коньяк пьют маленькими глоточками... Каждый глоток согревают языком у нёба... И потом медленно втягивают в горло...
Миша задумался: где он мог это слышать? То ли Джозеф его когда-то этому учил, то ли нечто подобное он читал у Ремарка? А может быть, то и другое сразу?
Лянечка достала из косметички упаковку с таблетками, выковыряла одну, положила на язык, запила коблером.
– Это что?
– спросил Миша.
– Седуксен.
– От чего?
– От сердца!
– А-а!
– понимающе протянул Миша.
Лянечка, кося близорукими глазами, беспричинно улыбалась.
– Ты умеешь держать в руках молоток?
– Умею.
– А гвоздь?
– Меня учил этому дядя, царство ему Небесное...
– Сколько женщин у тебя было?
– - продолжала допрос Лянечка.
Миша с трудом услышал ее вопрос, хотя она почти касалась губами его уха. Густую смесь запахов из сладковатой губной помады, пудры, алкоголя и сигарет в унисон с мигающим красным светом и булькающим ритмом американского рока Миша воспринимал сквозь полусон; кажется, сидящая рядом женщина, уверенная, что она обворожительна, должна была его взбудоражить и взволновать, но ничего подобного: он оставался холоден, как бревно. И упорно хотел спать.
– А что?
Более дурацкий ответ трудно было придумать.
– И всё-таки? Чего ты сейчас больше всего хочешь?
– Чтобы ты забыла о Джозефе.
– Фу, детство какое!
Лянечка придвинула стул вплотную к Мише. Ее распущенные волосы стелились по его лбу и щекам. Нельзя сказать, что бы ему это было неприятно. От коньяка в груди стало тепло и уютно. Музыка поменялась, утихомирилась, сделалась интимней, что ли. Кажется, завели итальянцев.
– Я тебя могу всему научить. Всему! Хочешь?
– шептала Лянечка всё обольстительней.
– Хочу. Помнишь первую встречу Гарри Галлера и Гермины? Она учила его танцевать...
– Помню!
– Лянечка не дала Мише отдаться литературным воспоминаниям: она грубо зажала его рот своими мокрыми губами.
Вкус ее губ оказался немного резиновым. Когда надуваешь шарик, ощущение примерно такое же. Потом губы стали мокрее и стали напоминать желе из красной смородины.
После поцелуев в голове у Миши, как и вокруг, всё мигало и шумело. Итальянцы - баритон и сопрано - наперерыв и дуэтом нежно скандировали: "Amore", "amore". У Миши давно болел затылок и шея. Лянечка тихо плакала. А Миша качал головой и временами выпадал из времени в сон. Болонка с лицом рыжей дуры сжимала в зубах ручку его пупырчатого черного дипломата. Он с опаской протягивал руку, чтобы вырвать дипломат из собачьей пасти - болонка скалила зубы, рычала тенором Козлищева, не желая ничего возвращать. Лиза Чайкина держала злющую болонку на коротком поводке и совсем не улыбалась. Птицын с Голицыным тащили под руки Кукеса в распахнутом тулупе - тот брыкался, упирался всем телом, размахивал над головой Мишиной тетрадкой по фонетике, силясь прокричать что-то исключительно важное. А позади Кукеса ковыляла Мишина бабушка с горбатым носом и "Беломором" в зубах. Она подталкивала Кукеса в спину противозапорным хлебом.
3.
Ему показалось, что он спал вечность, в то время как его сон, скорее всего, длился не больше десяти секунд. Во всяком случае, Лянечки рядом не оказалось. Вместо нее перед недопитой рюмкой коньяка, салатами, орешками и бокалами шампань-коблера, подперевши голову кулаком, сидел грустный шатен в очках, с усами подковой вниз. Он опустил голову долу, и Миша уткнулся взглядом в небольшую лысину на макушке, поперек которой справа налево были зачесаны жидкие длинные пряди.
Первым движением Миши было проверить, не украли ли пакеты с продуктами. Нет, они спокойно лежали под столиком. Ему не пришлось даже шарить по полу ногой, его сапог тут же в них уткнулся. Дипломат был на коленях. "Лянечка в сортире, - медленно соображал Миша, вытянув голову и не обнаружив ее у стойки, - а это что за рожа?! Похоже на пингвина... "Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах"..."
Лянечкино пальто висело на спинке стула, там же, где она его сбросила. Шапка валялась под стулом. Миша ее поднял, положил на сиденье. Вопросительно грозно посмотрел на Пингвина с усами. Тот так же задумчиво подпирал щеку ладонью и качал головой в такт грохочущей музыке.
Наконец, появилась Лянечка. Она шумно отодвинула стул, надела на себя шапку, валявшуюся на стуле, громко уселась за столик, закинула ногу за ногу и, так же как Миша, в упор уставилась на Пингвина. Он перевел взгляд с Миши на Лянечку, с Лянечки - на Мишу:
– Нэ помешал? Пробачьтэ... Э... Как по-русски?.. А-а... Извиняйтэ меня... если шо нэ так...
По выговору - хохол. По лицу - гитарист из какой-нибудь ВИА "Песняры": он мог бы петь: "А я лягу, прилягу..." Мише он сразу не понравился: от него пахло одеколоном "Шипр".