Головы прохожих в шапках, капюшонах и платках плыли поверх мучнистого тумана одна за другой, сами по себе, лишенные туловища. Эта фантасмагория о чем-то смутно напомнила Птицыну, какой-то почти забытый фрагмент сна или воспоминания. Только там была река, ослепительное солнце... Красная река, красная от крови река... Люди в лодках баграми вылавливали бритые головы, которые медленно проплывали мимо, слегка покачиваясь на волнах.

– Птицын! Ну ты и скороход...
– Ему в ухо прерывисто дышал Кукес.

Рука Кукеса даже в такой мороз оставалась теплой и мягкой, как подушка. Поздоровавшись, Птицын быстрее спрятал закоченевшую ладонь обратно в перчатку и вяло отшутился.

– Пробежаться всегда полезно. Смотри, как разогрелся: нос красный - щеки румяные...
– Он был недоволен, что Кукес его догнал. С утра он вообще никого не хотел видеть.

– Да-а... Морозец!
– Кукес слегка гнусавил и явно думал о другом.
– Все мужское достоинство обледенеет... Как лед неокрепший на речке студеной...

– Кальсоны надо носить... Или тренировочные...

– Не могу. Люблю свободу: чтоб ничего не сдавливало, не тёрлось... Очень быстро идешь... Чуть потише...

Птицын скосил глаз на Кукеса, пошел медленнее.

– Ты что-то хромаешь?
– заметил Птицын.

– Э-э-э... Ударился, - поморщившись, отмахнулся Кукес.

Мимо Птицына и Кукеса в утренней полутьме двумя встречными потоками резво бежали хмурые прохожие: мороз подгонял их пинками, колючий ветер, точно острым зазубренные ногтем, обдирал кожу.

– Как ты считаешь, Бог есть?

Птицын с любопытством взглянул в лицо Кукеса: его крючковатый нос, похожий на клюв хищной птицы, грустно повис над губой, заиндевевшие усики обвисли, глаза совсем остекленели.

– Охота тебе с утра пораньше решать проклятые вопросы!

– И все-таки!
– настаивал Кукес, глядя под ноги.

– Конечно, нет! А если даже есть, ему глубоко на нас плевать.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно!

– Странно, я думал, ты законченный атеист... Но раз ты допускаешь, что Бог плюёт на человека, не все потеряно...

Кукес меланхолически пожевал губами, достал из черного тулупа пачку сигарет; прикрывшись от ветра, закурил.

– Честно говоря, - опять начал Птицын, укутывая горло шарфом и поднимая воротник серенького пальто, - существование Бога меня меньше всего волнует. Есть более насущные вопросы!..

– Например?

– Например, почему человек одинок? Или отчего жизнь не имеет смысла?

– Без Бога человек всегда будет одинок... Он сам себя наказывает... И смысла ... без Бога... не найдет...

– Очень невнятно!
– Птицын остановился и шумно высморкался.
– Вот я, допустим, уверовал - по твоему совету... И что дальше? Тут же обрел смысл? С какой это стати?! Бог мне, что ли, его в ухо нашепчет?.. Хорошо бы так было... Просто и без проблем... Вообще для меня загадка, как верующие общаются с Богом. Как они его чувствуют? Волю его то есть... Я однажды краем уха слышал... проходил мимо церкви... Одна старушка другой говорит: "Бог не велит!" А другая ей отвечает: "Не вздумай... Бог накажет!.." Осмысленный разговор!

– А если действительно наказывает?
– вдруг встрепенулся Кукес.

– Какое там!.. Легче всего бормотать... с таким пафосом: "Вот Господь к такому-то, Сидорову Ивану Петровичу, пришел, а от такой-то, Культяпкиной Глафиры Львовны, отвернулся..." Откуда они это взяли? Что это за Бог такой идиотский? Как капроновый чулок - на любую ногу натягивай, будет впору...

– Чтобы поверить в Бога, нужно как следует пострадать... А ты богохульствуешь!
– Кукес, стряхнув пепел с сигареты, неодобрительно пошмыгал носом.

– Рассуждаю... И страдал я достаточно. Ты, между прочим, сам навел меня на этот разговор, а на мой вопрос так и не ответил...

– Какой?

– Откуда такие "карамазовские" вопросы в наше-то время? Жениться, что ли, надумал?

– Как ты угадал?!
– Кукес искренне удивился, потом посмеялся собственному изумлению.
– Я сейчас как раз об этом думаю...

– Это видно, - насмешливо подхватил Птицын.
– В твоих глазах, как говорит Лиза Чайкина, застыла вся неизбывная печаль твоего многострадального народа.