Урибе в изнеможении замолчал. Полчаса назад он отразил нападение двух кредиторов. Следуя своей давнишней привычке, он сделал вид, будто не узнал их. «Я представления не имею, кто вы и о чем мне толкуете». С презрительно-высокомерным видом он достал из кармана серебряные ножницы и принялся обрезать ногти. «Люди, подобные мне, явились на свет с единственной целью – блистать! Как мотыльки и кентавры. Одним словом, – вы мне мешаете». Но кредиторы даже не посмотрели на его кривлянье и учинили грандиозный скандал донье Асунсьон. Несчастной и честной донье Асунсьон, жизнь которой была и остается непрерывным Тернистым Путем.Вспомнив все это, он схватился рукой за голову.

– Какой ужас!

Заметив, что Кортесар смотрит на него, Урибе только теперь сообразил, что он не один. Ясное дело! Какая глупость! Ведь он сам, минут десять тому назад, открыл ему дверь. Он старался уснуть: ему очень хотелось спать, он нуждался в отдыхе. Один американец на пари провел девять лет без сна. Вот человек!

– Я вижу, ты не сомкнул глаз всю ночь, – сказал Кортесар. – Чем же ты занимался?

Лицо Урибе просветлело: только-то и всего?…

– У Мануэля Бесерры было несколько горилл…

Он изобразил сладенькую улыбочку, точно собирался рассказать нечто забавное, но смолчал.

– Ладно. Это тебя не касается.

Кортесар испытующе посмотрел на него.

– Я решил разыскать тебя, потому что думал застать здесь Рауля. Мы договорились, что сегодня утром я зайду к нему и мы отправимся к Паэсу доставать права. Но он еще не приходил домой. Может быть, сейчас вернулся.

– Может быть, – протянул Урибе.

– Ты где его оставил?

– Представь, не знаю. Если бы я помнил, я бы тебе обязательно сказал. Совсем забыл.

– Здорово напился?

– Кажется, да. На самом деле я…

– А твой двоюродный брат?

– Какой брат?

– Давид.

– А-а, Давид… Не знаю. Я не видел его после полуночи.

Всегда, когда речь заходила о Давиде, Урибе забывал, что это его брат. Надо было следить за собой; не то сочтут дураком. Давид – юноша с тонкими чувствами. Его бабка и моя мать… Или его бабка и моя бабка. Я совсем запутался.

Кортесар взял револьвер, который лежал на столе.

– Это твой? – спросил он. – Надеюсь, не заряжен.

Он держал револьвер с опаской. Ствол был короткий, на рукоятке перламутровая инкрустация: маленькие розочки.

– Игрушечный, – пояснил Урибе. – Вместо пуль стреляет тряпичными цветочками, фотографиями Неаполя, Везувия и влюбленных парочек.

Урибе снова охватили пьяные угрызения совести, а с ними и желание притворяться, обманывать. Два часа тому назад он оставил в баре трех женщин. Место, куда он их завел, имело два выхода, и он воспользовался одним из них. «Сейчас они уже, наверное, начинают волноваться». Он увидел свое помятое лицо в зеркальце без оправы – они дюжинами валялись по всей комнате. Урибе завоевывал расположение публики. Он лицедействовал. Кортесар с усталым видом зажег сигарету.

– Луис уже достал права, – сказал он, – теперь ему нужны деньги, чтобы взять напрокат машину.

«Какую машину?» Урибе снова замечтался. Минуту назад в его голове вспыхнул целый фейерверк воспоминаний. Вино. Ссора. Оскорбления Рауля. Он взглянул на часы. Четверть второго. Поздно. Перед обедом надо пройтись.

Он начал собираться. Записка хозяйки, лежавшая на столе, взывала к нему. Он отвел глаза в сторону. Нет. Надо было ответить. Он достал самописку: «Если сеньорита Анна позвонит, скажите ей, что я умер». Он взял булавку и приколол записку к двери.

Снова безумство. Вслух он повторил:

– Я умер.

Он взял пачку сигарет и осторожно положил ее в карман. Кортесар поджидал его у двери.

– Все в порядке. Пошли.

– Убить его, говоришь? – Агустин уперся коленками в край стола и откинулся на стуле назад. – Это впечатлительно. Как бы это сказать… Даже романтично. – Он замолчал и ехидно добавил. – Но это не подходит.

Анна стояла напротив Агустина по другую сторону стола, устремив взгляд на причудливые блики огня. На лестнице перегорели все пробки, и пришлось зажечь свечу.

– Ты уверяешь, что смогла бы сделать это одна, не так ли? – Глаза на помятом лице Мендосы чуть-чуть скосились в ее сторону.

– Да.

– И ты даже согласна, чтобы тебя арестовали, или, может быть, ты покончишь с собой?

Когда Аугустин говорил в таком тоне, Анна не знала, куда он клонит. Она начала раскаиваться, что затеяла этот разговор. Теперь уже поздно отступать.

– Это не представляет никакого интереса.

– Нет, представляет.