Ганс, как и предвидел Бремиг, поднял взгляд. Его правый налитый кровью глаз мигал с пулеметной частотой.

— Кто спрашивает вашего мнения? — произнес он.

— Даруйте мне необходимую свободу говорить, что думаю, герр майор, — насмешливо взмолился Бремиг. — Пожалуйста, прошу вас.

Раздражение Ганса перешло в жгучую ненависть, главным образом оттого, что он не представлял, как реагировать на это каверзное нарушение субординации.

— Я бы истратил свои патроны на вас, — сказал он, — с большим удовольствием.

— Урра! — воскликнул Бремиг. — Мы воссоздадим старый Гейдельберг здесь, вдали от дома, потому что сердца наши разрываются. Будем стрелять друг другу в сердце в нашей традиционной манере, дабы положить конец этой невыносимой боли. За неимением настоящего кровожадного немца рефери будет наш утонченный австриец. Мы обретем Геройскую Смерть в этом будуаре, дома в газетах наши фамилии поместят в черную рамочку и напишут: «Это было неизбежно».

— Дети, дети, — взмолился принц, — почему вы не можете думать о приятном, к примеру, о замечательных довоенных временах, когда Вена была Веной и еще существовали евреи, которым можно было грубить. Громадная ошибка гонений на евреев стала мне мучительно ясна. Теперь нам приходится грубить друг другу.

— Ложитесь спать, — сказал Бремиг. — Если не будете заботиться о себе, у вас не хватит сил на очередное отступление.

— Вы отвратительны, — сказал принц. — Вот, послушайте — это Оффенбах.

— Еврей, — сказал Бремиг.

— Гений, — ответил принц.

— Это невыносимо, — пробурчал синьор Буонсиньори; руки его были заняты вопящими малышами.

— Ради всего святого, не жалуйся, — взмолилась Елена. — Я слышу звяканье бутылок. Немцы наверняка найдут граппу. И один Бог знает, в какое настроение придут.

По оконному стеклу стукнул брошенный камешек. Донельзя взволнованный Буонсиньори положил детей на одеяло, бросился к окну и отдернул штору.

— Dio [11] , что там еще? — простонала готовая расплакаться Елена.

На улице стояла темная фигура.

— Пссс, Фебо! (Синьора Буонсиньори звали Феб.)

— Che с'е? [12]

— Vieni alle Vecchie Piume, urgentissimo [13] .

— Ma… [14]

— E imperativo [15] .

И темная фигура бесшумно исчезла.

Синьор Буонсиньори, кусая ногти, отвернулся от окна.

— Ты никуда не пойдешь, — сказала Елена.

— Е imperativo, — ответил Буонсиньори.

— А как выйдешь из дома, когда внизу немцы?

— Меня им не остановить.

— И оставишь меня с детьми, isolata, abandonata? [16]

— Я должен повиноваться приказу Consiglio Superiore de la guerra di San-Rocco [17] .

— Что проку от вашего Consiglio Superiore de la guerra? Все они прячутся по кустам, ждут прихода союзников и кормятся нашими скудными припасами.

— Оставь свои нападки, — произнес синьор Буонсиньори, угрожающе подняв руку. — Это будущие национальные герои. Я должен занять место в их рядах.

— Но не в час же ночи!

— Для Consiglio Superiore de la guerra di San-Rocco время суток ничего не значит. Об удобствах надо забыть. Когда наконец пробьет час, каждый должен находиться на своем посту, — заявил он, натягивая брюки.

— Спокойной ночи, — сказал синьор Буонсиньори, поцеловав детей на прощанье. — In tempo di guerra [18] никогда не знаешь…

Елена расплакалась при виде такого героизма, а ее муж решительно вышел на цыпочках из комнаты.

Синьор Буонсиньори благоразумно решил не пытаться выйти из дома незамеченным. И еще не входя к немцам в комнату, стал свистом звать собаку.

— Уходите? — спросил Бремиг.

— Собака хочет облегчиться, — ответил Буонсиньори. — Фольгоре, vieni, vieni [19] .

Немцы поглядели на крепко спящего пса.

— Собака спит, — заметил Ганс, — притом вам прекрасно известно, что ночью выходить на улицу запрещено.

— Поверьте, своего пса я знаю лучше, чем сам себя, и даже если кажется, что он спит, облегчиться ему очень хочется. Он так хорошо воспитан, что не просится сам. А что до выхода на улицу, то ведь наши доблестные союзники не лишат бедного итальянского пса возможности облегчиться цивилизованным образом. Фольгоре, Фольгоре, vieni far pipi.