— Это ведь обязанность городской полиции, ваше превосходительство. И не входит в сферу деятельности карабинеров.

— Вы сомневаетесь в моих словах? — спросил Валь дн Сарат, чувствуя себя очень глупо и дрожа от гнева.

— Нет-нет, что вы. Слово офицера?

— Я одет так только потому, что был на встрече однополчан. Теперь я уже даже не офицер. И не имею к тому карабинеру никакого отношения.

— Ясно, — сказал отнюдь не убежденный администратор и отвратительно улыбнулся. — Надеюсь только, вы понимаете, что это пристойное заведение, угождающее слабостям человеческой натуры, как и любое другое.

— Вполне понимаю и очень приятно провожу здесь время. Однако хотел бы остаться в одиночестве.

Администратор с поклоном удалился, Фатима Луксор вернулась на свое место не более счастливой, чем раньше.

Ганс в углу серьезно говорил о чем-то, Тереза чрезмерно притворялась скучающей. Пора было положить конец его мучениям. Валь ди Сарат открыл портфель и подозвал официантку. Та подошла, шелестя соломой. Он протянул ей свою визитную карточку и фуражку Винтершильда.

— Отнесите это вон тому синьору в углу, — сказал Валь ди Сарат, и пока официантка шла к указанному столику, сунул в карман маленький черный пистолет.

Ганс холодно взглянул на официантку, взял фуражку и поднялся с широко раскрытыми глазами. Прочел визитную карточку и неудержимо замигал. Валь ди Сарат встал и небрежно подошел.

Мужчины неуверенно глядели друг на друга, а Тереза, внезапно поняв, что происходит нечто неожиданное, стала выглядеть на несколько лет младше.

Ганс протянул руку.

— Могу я приветствовать смелого офицера?

В эту минуту он утратил сочувствие Валь ди Сарата.

— Нет.

Валь ди Сарат сел, а Ганс побледнел от ярости.

— Сядьте и слушайте меня. Ганс молча отказался.

— Хотите устроить сцену? Ганс сел.

— Совершенно лишены воображения? — холодно спросил Валь ди Сарат. — Как думаете, зачем я здесь?

Ганс не ответил. Он с трудом сдерживал оскорбленные слезы. Отказ пожать руку был равносилен пощечине.

— Для вас это конец пути, — спокойно сказал Валь ди Сарат. — Вы повинны в военном преступлении, одном из самых жестоких и отвратительных за всю войну. Вы даже не слушаете. Все еще злитесь, что я не пожал вашу руку.

После паузы Ганс, заметно сдерживаясь, заговорил.

— Это было на войне, — сказал он, — а война есть война. Там правил не существует. Но это не мешает офицерам вести себя прилично и принять достойное рукопожатие.

— Я не горжусь тем, что делал во время войны, — ответил Валь ди Сарат, — и не пожму протянутой руки в честь какого-то эпизода из того инфантильного буйного веселья, которому мы предавались. Вы не понимаете меня. Надо было б вас тогда застрелить. Это вы поняли бы лучше.

— Не понимаю, почему не застрелили.

— Вы поступили бы так?

— Да, поступил бы.

— Оттого, что у вас нет почтения к жизни.

— Что вам нужно от него? — с неожиданной враждебностью спросила Тереза.

— Я приехал арестовать этого человека за преступления против итальянского народа. Он повинен в уничтожении деревни Сан-Рокко аль Монте, во время которого погибли сорок два мужчины, сорок шесть женщин и восемнадцать детей, — ответил Валь ди Сарат, раскуривая трубку.

Тереза уставилась на Ганса.

— Мне говорили, что это так, — сказал Ганс, — но помню я это смутно. Я видел более страшные вещи. Более страшные.

— Я тоже видел более страшные, — заговорил Валь ди Сарат, — но вы совершили преднамеренный, обдуманный и бессмысленный акт мести. Не смогли настичь партизан и сорвали зло на том, что было под рукой. Это преступление. Если б я позволил себя схватить, вы, наверно, расстреляли бы меня, а женщины и дети остались бы живы. Поэтому с точки зрения немцев мне нужно во многом винить себя. Но, к сожалению, эти преступные крайности не рассматриваются с точки зрения побежденного. Вы убивали бессмысленно и должны за это поплатиться.

— Вы, кажется, не особенно расстроены, — выпалила Тереза. — Говорите как юрист, а не как человек.

— Может, я тоже стараюсь сохранять спокойствие. Ганс выглядел уныло.

— Я не чувствую себя виноватым, — сказал он. Валь ди Сарат нахмурился.

— Меня это не удивляет, — заговорил он негромко, — потому что даже я с трудом вспоминаю, что произошло. — Резко взглянул на Ганса. — Только знаю факты, потому что они задокументированы. Знаю, кто погиб, что было уничтожено, и стоимость уничтоженного. Знаю также, что это было дурно, чудовищно, отвратительно, так как имею понятие о том, что правильно, а что нет. Пытались вы чувствовать себя виновным?