Шрифт:
— Как ученого, врача, — вставил было О’Мэлли, но доктор проигнорировал его ремарку и продолжал по-немецки:
— …я всегда питал тайную надежду, скажем, как «ученый и врач», что однажды мне доведется наблюдать вас при таких обстоятельствах, которые проявят скрытые способности, наличие которых я предполагал в вас. Мне очень хотелось увидеть, как вы — вернее, ваша душевная суть — поведете себя под давлением некоего искушения, создавая тем самым благоприятные условия для проявления этих способностей. Однако наши краткосрочные круизы, к счастью скрепившие нашу дружбу, — он снова положил руку ирландцу на плечо, на что тот слегка кивнул, — никогда прежде не предоставляли такой возможности…
— Вот оно что…
— До сегодняшнего дня! — закончил доктор. — Да, до сегодняшнего дня.
Озадаченному О’Мэлли хотелось, конечно, чтобы тот продолжал, но человек науки, в котором теперь взял верх судовой врач, казалось, засомневался. Ему было явно непросто высказать то, к чему он вел.
— Вы имеете, вероятно, в виду, хотя я и не до конца вас понимаю, наших друзей великанов, — подсказал ирландец.
Определение сорвалось с губ неосознанно. Выражение лица приятеля показало точность его ремарки.
— Значит, вы тоже видите их — большими? — подхватил доктор. В его словах звучал искренний интерес, а совсем не желание выведать побольше.
— Да, порой, — отвечал ирландец, чье удивление все росло. — Но только иногда…
— Вот именно. Больше их истинных размеров, будто иногда они источают некую… эманацию, расширяющую их контуры. Верно?
Теперь, весь во власти не до конца понятного удивления, О’Мэлли уже полностью доверился доктору и, схватив его за руку, подошел к поручням. Опершись на них они теперь стояли и глядели на море. За спиной у них прошагал какой-то пассажир, совершающий вечерний моцион. Стоило шагам удалиться, как ирландец заговорил приглушенным голосом:
— Но, доктор, вы высказываете вслух то, что я полагал существующим лишь в моем воображении, а в обычном смысле — вашем смысле, — не совсем соответствующем реальности, как же так?
Некоторое время доктор не отвечал. Обычный насмешливый огонек в его глазах исчез, взгляд стал решительным. Когда же Шталь наконец заговорил, то будто продолжил давно продуманные рассуждения, которые, однако, содержали нечто, чего он наполовину стыдился, но все же хотел высказать без утайки.
— Существо сродни вам, — сказал он негромко, — но значительно более развитое; Повелитель ваших краев, человек, чье влияние на близком расстоянии не может не пробудить дремлющую умственную бурю, — последние слова он произнес, запнувшись, будто искал более подходящие и, не найдя, решил все же употребить эти, — ту, что постоянно собирается за горизонтом вашего сознания.
Повернувшись, он пристально вгляделся в лицо спутника. О’Мэлли был слишком потрясен, чтобы испытывать досаду.
— И? — спросил он, ощущая, как атмосфера Приключения сгущается вокруг него. — И что же дальше? — громче повторил он. — Прошу вас, продолжайте. Я не в обиде, однако заинтригован. А вы пока держите меня в тумане. Полагаю, я имею право на большее, чем туманные намеки.
— Вполне, — ответил доктор прямо. — Этот человек обладает столь редко встречающимся качеством, что для него даже не изобрели названия, не придумали точного описания: по сути оно, — поскольку они в разговоре снова перешли на немецкий, Шталь употребил немецкое слово, — unheimlich [64] .
64
Жуткий, страшный, тревожный ( нем.).
Ирландец вздрогнул. Он признал истинность этих слов. В то же время в нем всколыхнулось прежнее негодование, проникнув в его ответ:
— Значит, и его вы пристально изучали, и его поместили под свой микроскоп? И когда только успели за такое короткое время?
Последовавший ответ на этот раз его не удивил.
— Друг мой, — услышал он, в то время как собеседник перевел взгляд на туманный морской простор, — ведь я не всегда был судовым врачом. Эти обязанности я выполняю только потому, что спокойствие и значительный досуг на корабле позволяют мне довести до конца одну работу, систематизировать записи. Долгие годы я трудился в Х., — он назвал немецкий аналог лечебницы для душевнобольных Сальпетриер, — ведя исследования поразительных странствий человеческого духа, причем некоторые результаты натолкнули меня на дальнейшие изыскания, которые я проводил уже независимо. Именно их данные я сейчас и обрабатываю. Но среди множества случаев, которые могли бы поразить чье угодно воображение, — тут он снова чуть помедлил, — я натолкнулся на один, вероятность встретить который была одна на миллион, признаюсь, и теперь целый раздел моей книги под названием «Urmenschen» [65] отведен именно ему.
65
Пралюди ( нем.).
— Первобытные люди, — быстро перевел О’Мэлли.
К охватившей его озадаченности добавилось растущее ощущение неловкости, странным образом пронизанное восторгом. Интуитивно он понимал, к чему клонилось дело.
— Существа, — поправил его доктор, — не люди. Приставка «Ur» имеет для меня более глубокий смысл, чем обычно подразумевается в словах «Urwald», «Urwelt» и им подобным. Слово «Urmensch», первобытное существо, обозначает в современном мире выжившего представителя почти невероятного вида, необъяснимого со строго материалистических позиций…
— Языческих времен? — перебил ирландец, которого накрыла волна радости, смешанной с ужасом.
— Куда, куда древнее, — последовал едва слышный ответ.
Скрытый смысл этих слов теперь полностью овладел сознанием О’Мэлли. В его душе поднялись силы, призывающие в друзья море, ветер, звезды — бурные и прекрасные. Но он не вымолвил ни слова. Впервые высказанное доктором вслух представление овладело всем существом ирландца без остатка. Для слов не осталось сил. Он понимал, что доктор наблюдает за ним, в его глазах зажглась страсть открытия и веры. Их горение зажигало и его самого. Приоткрылась новая сущность Шталя.