Утром примчалась военная контрразведка, всех допросили. Снайпера передали им же – пока он был здесь, содержался под строгой охраной и молчал, отказался даже назвать свое имя. Потом пришла спецмашина, крытый «черный ворон» – и снайпера, в сопровождении БТР и усиленного конвоя, повезли в Киев, чтобы допросить и повесить.

Ближе к середине дня над казачьим лагерем, превращенным в самый настоящий табор, зависло несколько вертолетов, потом два из них опустились на изрытый, исковерканный гусеницами боевых машин луг рядом, а остальные отправились облетать окрестности.

Оказалось, что прилетел сам командующий Киевским военным округом фельдмаршал граф Головнин. Очень старый, ему было за семьдесят, но еще крепкий дед сразу же собрал офицеров в одной из палаток и битых два часа что-то им втолковывал. Потом фельдмаршал изволил выйти, попросил показать ему того казака, который взял диверсанта. Казаков наскоро построили, к нему подвели Тихона, старый фельдмаршал посмотрел на него из-под кустистых седых бровей, странно, как лошадь, всхрапнул и сказал: «Молодэц, кэзэк». Потом протянул руку назад – и кто-то из адъютантов проворно вложил в нее небольшую, обтянутую красным бархатом коробочку.

В коробочке оказались часы «Павел Буре», золотые, такие, какими нижних чинов не награждают. Офицерские. Тихон крикнул положенное: «Служу России и Престолу!» – взял коробочку с часами, вернулся в строй.

Вопреки ожиданиям, фельдмаршал речь толкать не стал. Просто прошелся, осмотрел строй казаков, технику, о чем-то коротко переговорил с офицерами и пошел вместе со своей свитой к вертолетам...

Наказной атаман подошел к Тихону как раз тогда, когда тот пытался примерить подарочные часы – браслет тут был не привычный кожаный, а какой-то сложный, с хитрой застежкой. Казаки проворно отступили, дав атаману дорогу...

– Ты зачем беспеке сказал, что в самоволке был, дура? – подмигнул атаман, у него вообще была эта привычка, подмигивать по делу и не по делу.

– Так это же... и в самом деле.

– Дура ты дура [39] ... Если бы не самоволка – тебе бы Георгий сегодня обломился. Живым вражеского диверсанта заполонил...

– Так это же... А что сказать-то?

– Сказал бы, что я вас послал на станцию, заплутали – кто проверит? А раз самоход [40] ... Георгия точно не дадут, видишь, часами отделались...

– Так это... боязно врать-то, контрразведка.

– Ладно... Носи и помни... Хоть золотые. Пойдем, тебе все причитающееся отдам. Все оставили тут.

По правилам, введенным еще в стародавние времена, вся военная добыча, которую добыли казаки, им же и оставалась, на казенный кошт не шла – за исключением тяжелой боевой техники, конечно. Тихону достался автомобиль-пикап «Ермак», почти новенький, только с разбитым стеклом, в казацком хозяйстве такая машина в самый раз, пистолет «браунинг» в боевом исполнении, с обтянутой резиной рукоятью, и винтовка. Винтовка была знатная – богемская, сделанная по системе булл-пап, с широким и длинным магазином в прикладе, с тяжелым стволом и ночным прицелом [41] . Калибр у нее был стандартным для богемского крупнокалиберного оружия – пятнадцать миллиметров. Значит, вот из этой винтовки он и выстрелил бронебойно-зажигательными патронами по цистернам с горючкой. Знал ведь, гад...

– Господин атаман, а этот... ну диверсант. Он – что?

– Молчит как рыба. Документов нет. По виду – не поляк, не пойми кто. Ничего, контрразведчики расколют. Ты мне вот что скажи, казак. Это – твое все, сам знаешь, по старой традиции. Сам забираешь или на кошт отдаешь?

Тихон особо не раздумывал – отец еще наказ дал:

– Не бедуем. На кошт отдаю, пусть круг решает. Да и не один я был – восемь человек нас в деле было.

– Молодец... Добре...

Диверсионная активность – а нападений на пункты временной дислокации, как выяснилось, было не одно и не два – не только не сорвала операцию, но даже ускорила ее. Если до этого были какие-то мысли, что поляки и их новое правительство одумаются, перейдут от языка ультиматумов к нормальному диалогу, то теперь шансов никаких не осталось. Генеральный штаб дал зеленый свет операции «Тайфун», несмотря на то что лишь семьдесят процентов подразделений подали рапорты о готовности.

Новое польское правительство, возглавляемое князем Радзивиллом, вело себя столь странно, что возникало сомнение в его душевном здоровье. Первым делом новый государь Польши не только не подтвердил своей подписью вечную унию с Россией, но и заявил о том, что Польша независима, а уже на следующий день обратился одновременно к Германии и Австро-Венгрии с просьбой о вассалитете. В коротком обращении, распространенном как по всей Польше, так и по каналам мировых новостных агентств, говорилось, что Польша своими силами вырвалась из пут векового рабства и приложит все силы к тому, чтобы вернуться в семью европейских народов.