Дал он согласие и на то, чтобы поднять мятеж против России. Он не просто ненавидел Россию, он ненавидел лично Александра Пятого, потому что именно из-за его письма отец начал принимать меры, и именно из-за этого письма сам он чуть не попал в тюрьму.

Потом в Польшу прибыл Калановский – от мистера Джеббса и от святого отца. То, что он представлял террористическую Делегатуру Варшавску, Бориса совершенно не смутило. Ему он приглянулся по двум причинам. Первая – Калановский был трусом. Есть два типа трусов – при проявлении трусости одни впадают в жестокость, а другие в панику. Борис впадал в жестокость, а вот Рышард Калановский, умеющий зажигательно и красиво говорить, – в панику. На его фоне Борис смотрелся рыцарем, и это было ему приятно.

Вторая причина – Калановский имел пристрастие к той же пагубной привычке, что и Борис.

Вторым в Польшу, за несколько дней до переворота, прибыл еще один человек, некий Мусницкий. Этот был нужен Борису по другой причине – превосходный, опытный организатор, он прекрасно знал схемы действия русских в той или иной чрезвычайной ситуации, и именно благодаря ему удалось продержаться первый день. День, когда рокош не охватил еще как следует ни Варшаву, ни всю страну и когда совместных действий казаков и полиции хватило бы для его подавления. Передачей по разным каналам огромного количества взаимоисключающей информации удалось не допустить принятия русскими жесткого решения сразу, а когда открылись ворота тюрем, ринулись на волю уголовники, часть жандармерии перешла на сторону новой власти, прорвали границу и с той стороны хлынул поток боевиков, стало уже поздно.

Сюда, в Ченстохов, он отступил по совету Мусницкого. Дело в том, что чем дальше на восток, тем меньше было настоящих польских патриотов. На границах с областями России все давно переженились, торговали друг с другом, помогали друг другу, и местного поляка, в котором зачастую немало было русской крови, нельзя было заставить взять топор и порубать семью русского соседа. А вот здесь, на западе, на пересечении границ, было полно вооруженных контрабандистов, прочего криминального люда, а ненависть к России культивировалась столетиями.

Кроме того, граница в этом секторе была прозрачной, был свободный ход за кордон.

Варшаву Мусницкий посоветовал оставить. Столичный город... сам Борис знал его, как никто другой. Там никто не станет умирать за Польшу, равно и за что-то другое... там всем на все наплевать. Там оставили гарнизон, не очень сильный, чтобы продержался сколько возможно. Самым главным сейчас было – показать миру по ТВ как можно больше русского варварства. Бомбежки, виселицы, штурмовые орудия – все, что угодно. Войны сейчас выигрываются не на поле брани, на поле брани выигрываются битвы. Войны выигрываются в сознании людей.

А вот теперь Мусницкий советует уходить и отсюда. Уходить за границу, за кордон, оставить Польшу и бежать. Бросить все.

Сидящий на краю кровати Борис повернулся, с ненавистью посмотрел на своего «сердечного друга». Тот устроил ему истерику, после того как Мусницкий ушел... в понимании этого придурка вполне можно провести остаток дней в Лондоне, в квартирке недалеко от Гайд-парка. Идиот... он так и не понял... не осознал. Значение имеет только одна вещь на свете – власть. Даже не деньги – власть, власть первична, она порождает и деньги, и все остальное. Пока он здесь, в Польше, – он фигура. Там он – не более чем пешка, марионетка в чужих руках. Нельзя позволять людям играть собой, как пешкой!

От кого пришел австриец? От британцев или от самого себя? Почему австрийцы не оказали помощь, как обещали?

На улице что-то рвануло, глухой, но отчетливо слышимый грохот. Все окна были завешены плотными черными шторами, поэтому видно ничего не было. Борис недоуменно оглянулся, потом встал, чтобы открыть и посмотреть, что произошло. И тут громыхнуло второй раз, на сей раз уже близко. Дрогнули стекла...

– Нет, Ваше Величество!

Борис дрогнул, оглянулся. На пороге стоял начальник его охраны, офицер по фамилии Сикорский.

– Сикорский... что происходит?

Громыхнуло третий раз – где-то за школой – и почти сразу четвертый.

– Русские идут, Ваше Величество. Кажется, над нами их тяжелый штурмовик, он пытается пробить нашу оборону.

– Самолет?!

Калановский проснулся.

– Надо бежать! Надо бежать, я же тебе говорил!

Противно зазвенел звонок – здесь его использовали как средство подачи тревоги, – и тут же громыхнуло еще дважды, почти слитно, причем один взрыв произошел так близко, что посыпались стекла, в комнату дохнуло огнем.

– Они нас убьют! – простонал «сердечный друг».

– Заткнись! – схватившись за голову, заорал Борис.

– Одевайтесь, – решил старший охраны, – быстро. Мы выведем вас отсюда, Ваше Величество...

По коридору, где еще пару месяцев назад бегали дети, грохотали сапогами конвойные из батальона королевской стражи.

Вот это «одевайтесь» и стало последней ошибкой, которую допустили поляки. «Одевайтесь» в армии означает – сорок пять секунд на сборы. Одевайтесь – для человека, который никогда в армии не служил, – не менее пяти минут, ведь ему надо не только одеться. Борис всегда и везде носил с собой небольшой баул, в него он, отъезжая из Константиновского дворца, положил украшения, самые дорогие и ценные, какие только нашел, а также старинную польскую корону Ягеллонов, которая неопровержимо доказывала его права на польский престол. Все это лежало в сейфе, потому как представляло собой немалый соблазн для воров... да и Калановский быстро одеваться не умел. Они потратили больше шести минут, на улице больше ничего не взрывалось, и Борис уже подумал, что русские улетели, как вдруг загромыхало вверху, над самой крышей, а потом шквал огня окончательно покончил с ночной тишиной...