— Ты не обязан составлять мне компанию, — сказал баронесса позднее. — Я привыкла жить сама по себе. Эдди… она была исключением. Я имею в виду, в моем уединении. Я почти всю жизнь жила для себя самой.

Но тут она опять словно одернула себя и задумалась о другом.

— Ах, что это я стою и болтаю с тобой? Рассказываю историю своей жизни.

— Жизнь должна продолжаться, — добавила баронесса, тихо и серьезно. — Вот что я, собственно, хотела сказать.

Но он не мог находиться в этой комнате, это он понял почти сразу. Бенку смотрел на белую бумагу, разложенную перед ним на большом рабочем столе, который баронесса специально перенесла для него наверх из какой-то другой комнаты. Она дала ему бумагу, замечательную бумагу, какой у него никогда не было. Он ходил кругами по комнате. Там были фотографии, стояли в ряд на комоде, белом, он догадывался, что они оказались здесь не случайно, эти фотографии, что ему намеренно выделили именно эту комнату, для «рисования и вдохновения». Это были семейные фотографии, строгие дяди и затянутые в корсеты тети в длинных темных платьях. Мальчики в матросках, девочки в светлых платьях, с бантами в густых длинных волосах. Бенку думал: не об этом ли она хотела мне рассказать? Не этим ли хотела меня заинтересовать? Ее родня и семья со всеми их причудами, ее родственники, которые были родственниками и Эдди?

Но из этого ничего не вышло. Никаких расспросов не последовало. Ему было неинтересно. Ничуть. Но все же. Он не мог отвести глаз от этих фотографий. Он-то знал, что искал.

Ее где-то среди них. И нашел то, что искал.

Портрет. Очень скверная фотография совсем обыкновенной девочки. Школьная фотография или что-то в этом роде.

Она смотрела прямо в камеру, смотрела прямо на него, своими испуганными, испуганными глазами. В них не было явной грусти, просто — ничего.

Бенку взял фотографию и навсегда ушел из Стеклянного дома. Баронесса была в своем Зимнем саду. Щелкала ножницами. Ничего торжественного в этом не было. Возможно, она не поняла, что он не вернется. Впрочем, рано или поздно она об этом догадается, но так все и оставит, не станет искать его снова.

Он прямиком направился в сторожку к Рите и Сольвейг.

А потом стал заполнять карту.

Девушка в озере. Смерть Эдди.

Несколько дней спустя он перебрался в сарай на дворе кузин, где оборудовал себе комнату на зиму. Оклеил стены газетами и обил войлоком, купил в рассрочку печку-буржуйку у папы кузин из его запасов. Кровать, кресло и фанерную доску вместо стола. Полку для книг, карт и документов. Взял проигрыватель Бьёрна и несколько пластинок.

Трое на мосту.Снова наступила осень, поганое время, все дачники разъехались. Рита, Сольвейг и Бенгт на самом дальнем причале на Втором мысе спиной к берегу болтали ногами в воде и разговаривали о чем-то, что нельзя расслышать.

И тут пришла Дорис Флинкенберг, по скалам Второго мыса. Дорис с кассетным магнитофоном, который она получила от мамы кузин, когда пришла в этот дом как новая кузина, свадебный подарок— так она говорит, и для всех, кроме мамы кузин, это звучит страшно глупо. Теперь Дорис за версту было слыхать, из-за той музыки, что вечно играет в магнитофоне, с которым она не расстается. Заметив Риту, Сольвейг и Бенку, она сразу направляется к ним и издалека громко и звонко кричит: «Привет!»

Никакой реакции. Никто даже не пошевелился. Для них Дорис все равно что воздух. Но не думайте, что это ее остановит. Она поставила магнитофон (она очень над ним тряслась: не так-то много подарков она получала, а кроме того, что еще важнее, он служил наглядным подтверждением ее нового статуса: она теперь тоже ребенок из семьи кузин) и двинулась вперед, остановилась в пяти-шести метрах от них, а они словно ее и не замечали вовсе. Дорис подняла руку, выставила указательный палец и крикнула:

— Пиф-паф! Я вас застрелила!

И тут произошло нечто забавное. Они разом обернулись. И лица у них были такие — обхохочешься! Они струхнули, словно их застали врасплох.

Дорис Флинкенберг стало весело.

— Ну у вас и видок! — крикнула она довольно. — Здорово вы перетрусили! Это же всего-навсего палец, мой палец, вот!

Рита первой пришла в себя. Она медленно встала и направилась к Дорис, на лице ее застыло выражение, которое у нее появлялось лишь тогда, когда она была не на шутку сердита. Дорис отпрянула.

Но тут подоспела мама кузин. Она появилась на скале за их спиной.

— Дорис! — крикнула она. — Иди сюда! Будем печь хлеб!

Такой была мама кузин поначалу после смерти Бьёрна. Никуда не отпускала с глаз Дорис Флинкенберг, новую кузину.

И у Дорис, которая вот только что по-настоящему испугалась Риты и других, отлегло от сердца.

— Иду!!! — ответила она маме кузин. А потом опять повернулась к той троице, так же дерзко, как только что. — Отворачиваются только те, чья совесть нечиста! — выпалила она.