— Танцевать на могиле, — шептала Дорис Флинкенберг Сандре Вэрн, сидя в тенистой кроне яблони или в большой, увитой розами беседке, которая некогда наверняка была прекрасна и утопала в цветах. Поблизости от того места, где устраивали праздник или вечеринку, но все же на расстоянии, чтобы было лучше видно, что там происходит.

А в те времена в саду у дома на Первом мысе постоянно что-нибудь происходило. Это было в те годы, когда там жили Женщины и вокруг них бурлили праздники, распространяясь по всему Поселку, проникая почти повсюду. То были счастливые времена.

Для летних Женщин и зимних женщин — тех шлюх из дома в самой болотистой части леса. Летом и осенью, один-два года. А потом все закончилось. Женщины оставили дом на Первом мысе, и туда вселилось совершенно заурядное семейство — Бакмансоны. Они-то и оказались настоящими владельцами, точнее сказать, их наследниками, следующим поколением.

— М-м-м, — пробормотала Сандра с легким нетерпением, потому что Дорис больно тянула, ходила, словно кошка вокруг горячей каши. И только улыбалась своей подружке по-особенному, как они научились в доме на болоте; улыбкой, которая означала понимание, желание попроказничать и всякие двусмысленности. Наше сладкое греховодничество,как говорила Дорис Флинкенберг; именно это они пытались выразить своими гримасами.

Для Сандры было не менее важно и то, что ее улыбка была неущербной. Два ровных ряда зубов между двумя нормальными губами. После той операции, которая освободила Сандру от бросавшейся в глаза заячьей губы, прошло уже несколько лет, и вот уже несколько месяцев, как успешно закончилось исправление прикуса, которое началось еще в раннем детстве и означало вырывание зубов и ношение брекетов — две разные пластинки для ночи и для дня. Немало денег было потрачено на то, чтобы добиться здоровой нормальной детской улыбки, и все завершилось благополучно.

— Ну так расскажи, — канючила Сандра все более настойчиво, обращаясь к Дорис Флинкенберг, сидевшей либо на яблоне, либо в тенистой беседке. Но Дорис только прикладывала палец к губам «тсс, еще не пора», хотя на самом деле посреди праздничного гама никто не мог ее подслушать.

И лицо ее тоже рассекала улыбка, только когда улыбалась Дорис, обнажались ее выступавшие вперед верхние зубы. Ей-то никто не позаботился исправить прикус, а теперь было поздно, потому что рост зубов уже прекратился; Сандре и Дорис было по тринадцать лет.

И все же, хотя никто и не слышал, о чем переговаривались девочки, укрывшись в тени, в стороне от всего происходившего в саду, неужели никто не замечал посреди всего этого светлого, летнего веселья — а ведь достаточно было только посмотреть на них и их гримасы — чего-то тягостного и тревожного, чего-то, во всяком случае, внушающего страх? Какого-то предчувствия беды, отбрасывавшего более длинные тени в тот светлый день?

Возможно, что и так. Попробуйте только сказать это девочкам. Они возгордятся и захотят услышать об этом побольше.

Сандра Ночь и Дорис День, Дорис Ночь и Сандра День. Две девочки в одинаковых черных пуловерах, на которых зеленой краской написано «Одиночество & Страх». Трикотажные пуловеры с длинными рукавами в разгар лета, но, самое главное, это были два совершенно одинаковых пуловера. Сандра сшила их специально; сперва просто в шутку, но постепенно они приобрели более глубокий смысл, который по-прежнему не был облечен в слова, как мелодия.

Теперь настал черед Дорис вести игру, ее черед начинать. Значит, надо следовать за ней и набраться терпения. И немалого терпения, как стало ясно со временем.

— Рассказывай же!

Дорис Ночь и Сандра День, Сандра Ночь и Дорис День: это были их альтер эго, которые они использовали в играх вместе с теми улыбками, в которых они упражнялись перед зеркалом на дне бассейна в доме на болоте.

— Мы две сестры-провидицы, — говорила Дорис Флинкенберг. — Мы стали такими в результате трагического стечения обстоятельств. Полтергейст.Знаешь, что это такое?

Сандра мотала головой и выжидательно смотрела на Дорис — вечную разгадывательницу кроссвордов со словарем в руках, а та продолжала: если невинному ребенку причинить зло, то случается, что у него появляются сверхъестественные способности, которые помогают ему выжить. Способность видеть то, что скрыто, объяснила Дорис Флинкенберг, видеть то, что никто больше не видит.

— Ты и я, Сандра, — быстро выпалила Дорис. — С нами обошлись очень плохо. У меня мои шрамы, а у тебя трагическое семейное прошлое. Хайнц-Гурт, Лорелей Линдберг и все такое. Ты и я, Сандра, мы обе знаем, что такое страдание.

— Именно страдание пробудило в нас скрытые силы, которые позволяют нам замечать то, чего не замечают другие. Видеть то, что и другие, возможно, должны были бы видеть, но не осмеливаются. Забытое или то, что было вытеснено прочь. А частенько, — Дорис Флинкенберг сделала торжественную паузу, прежде чем продолжать, — нечто ужасное. Жуткие преступления, насилие и страдания. Это, во всяком случае, наша исходная точка.