«Тетя» стояла за ее спиной и задавала кучу вопросов, на которые Сандра не отвечала, потому что слушала вполуха; ей надо было сосредоточиться, чтобы самой все это почувствовать. Без посредников или советчиков.

Но если она не отвечала, «тетя» говорила:

— Да, вот так забывать обо всем на свете при виде морского простора — типичная черта аландцев. Грандиозные мечты, — но она не заканчивала предложение, не потому, что сбивалась, а потому, что и так все было ясно. По крайней мере, так казалось.

Итак, «тетя» за спиной Сандры, у окна, а больше ничего не происходило. Телефон не звонил, никто не потрудился сообщить ей о том, что произошло в Поселке, о том, что нашли труп американки.

«Одиночество & Страх». Когда Сандра приехала, «тетя» указала пальцем на ее пуловер.

— Не трогай, — предупредила Сандра.

— Что это такое?

Она продолжала допекать Сандру, так что та была вынуждена ответить:

— Игра.

И снова за ее спиной, совсем рядом.

— В какие странные игры вы играете!

Сандра ничего не ответила. Но подумала: никакой она не аландец. На самом-то деле.

Она не с Аланда. Она из Поселка, с болота, оттуда же была Сестра Ночь, Сестра День.

— Когда вырасту, стану Королевой Озера, — заявила она «тете» в другой раз. — Такой скользкой.

«Тетя», для которой это все звучало как абракадабра, закатила глаза, но промолчала.

Королева Озера. Такая вся скользкая. Она решила, что здорово придумала. Что-то новое. Зародыш. Зародыш новой игры, чтобы играть с Дорис Флинкенберг. Возвращение Королевы Озера. Ну, это когда она вернется домой с Аланда.

И тут она снова почувствовала, как скучает по дому, по Дорис Флинкенберг. Так ужасно скучает по Дорис, американке, мальчику в лесу, Никто Херман (да, между прочим, и по Никто Херман), Аландцу и дому в самой болотистой части леса.

Но, несмотря на все задержки, все внешние препятствия, Сандра потом могла поклясться, что в этот самый момент, именно тогда, когда Дорис Флинкенберг стояла на скале Лоре у озера Буле в Поселке и внезапно, совершенно случайно, заметила что-то красное в камышах, именно в этот самый час, когда Дорис обнаружила свою ужасную находку, сама она стояла на веранде на Аланде и смотрела на море, которое волнами катило к ней, и напевала совершенно определенную песню, песенку Эдди.

И об этом, этом совпадении, она не сможет рассказать никому, кроме Дорис Флинкенберг.

— Я услышала обо всем, но позже. Когда вернулась домой. Сейчас. Я была на Аланде.

— И как быть с Эдди? Что мы теперь будем делать?

Дорис пожала плечами. Иногда люди все просто неправильно понимают.

— В мире много загадочного. Это была просто игра.

— Пошли, — сказала Дорис Флинкенберг. — Я проголодалась. Страшно проголодалась. У меня дыра в желудке.

И рассмеялась. Они вышли из леса и направились к дому на болото, Сандра накрыла стол, поставила то-се, и они ели и ели.

А потом Дорис снова стала серьезной.

— А теперь пора сделать что-то настоящее. Хватит играть. Я хочу с ней встретиться. Теперь мы отправимся в путешествие.

— Доставай карту. Настоящую.

Они пошли в комнату Сандры, расстелили на кровати огромную карту мира и уселись по обе стороны.

— Я хочу бегать в альпах, как в фильме «Звуки музыки», — заявила Дорис Флинкенберг.

— Я наконец-то хочу встретиться с ней. С Лорелей Линдберг.

— Хо-ро-шо. Я этого ждала.

Мальчик в бассейне.Но мальчик лежит на дне бассейна, с закрытыми глазами. Играет музыка. Вот приходит ночь. Такая холодная, такая гулкая, такая удивительная.Она подошла к нему. Так это было.

Девочка проснулась от шума и сразу выбралась из кровати. Надела шелковое кимоно и сунула ноги в домашние туфли на высоких каблуках и с помпонами. Но не тронула одежду Эдди, это больше не требовалось, теперь уже нет.

Дверь, которая вела на лестницу в подвал, была открыта.

Сандра Заячья Губа.Она увидела его в бассейне. Он лежал неподвижно, глаза закрыты, возможно, он спал. Держась за перила, она спустилась по лестнице и подошла к нему.

— Теперь я расскажу вам о любви, — сказала девочкам Никто Херман в начале лета давным-давно, у домика Эдди на Втором мысу. — В человека влюбляются не за его приятные или даже прекрасные качества. А если в нем есть что-то такое, что пробуждает другого к жизни.