— Конечно, уважаемая фрау Ким, у нас есть недостатки, — тонкие губы Бруннера растянулись в улыбке. — И я готов принять вашу отповедь. Без сомнения, весьма справедливую. Но у нас есть и успехи. Причем они столь значительны, что, ознакомившись с ними, вы наверняка будете более снисходительны к той стороне нашей деятельности, которая не столь совершенна.

— И каковы же эти успехи? — осведомилась Ким.

— Прошу в мою лабораторию, — любезно пригласил Бруннер, — оставим этот хлам, — он махнул рукой на больничный барак. — Я хочу показать вам кое-что посерьезнее. Будет о чем доложить рейхсфюреру.

— Вот здесь мы проводим инъекции, заборы крови, — Бруннер распахнул перед Маренн белоснежную дверь прекрасно оборудованной лаборатории, которая находилась на отдаленной территории лагеря, на расстоянии от бараков и лагерной администрации. — В данный момент мы работаем более чем над сотней экспериментов, различного содержания. Например, производим надрезы на теле нестерилизованными инструментами и оставляем раны открытыми, наблюдая за тем, что с ними происходит. Иногда смазываем раны ядом и изучаем последствия. Конечно, очень трудно подбирать экспериментальный материал. Мне приходится тратить время на то, чтобы самому встречать поезда с узниками и осматривать каждого, решая, кого взять для опытов. В этом смысле, я думаю, вы понимаете меня, — он бросил взгляд на Маренн. — Вам также приходится отбирать раненых, разъезжая по госпиталям, для того, чтобы оперировать их в Шарите. Это никому нельзя доверить. Только мы сами знаем, что нужно. Точнее, кто. Особенно меня интересуют близнецы. Я селю их в отдельном бараке, сейчас их у меня около тысячи. Пытаемся сшивать их вместе, менять цвет глаз при помощи различных химикатов.

— Вы все это делаете с живыми людьми? — глухо спросила Маренн.

— Ну конечно, — Бруннер пожал плечами. — В основном евреи, цыгане, такой материал. Я даже не применяю анестезию. Зачем тратить на это отребье ценное вещество, которое пригодится вам, хирургам, оперирующим наших солдат, раненных на фронте. Эти и так потерпят.

— И что, многие выживают?

— К сожалению, не многие, — Бруннер вздохнул. — Впрочем, и тех приходится умерщвлять. Ведь они уже никуда не годны.

— А могу ли я узнать, в чем цель этих экспериментов? — жестко осведомилась Маренн. — Какие задачи вы перед собой ставите? Какая их польза для науки?

— Цели у нас разные, уважаемая фрау Ким, — тонкие губы Бруннера снова растянулись в узкой улыбке, но глаза остались холодными, с истинно волчьим равнодушием к жертве. — Не о всех я имею право вам доложить, даже несмотря на то, что вы имеете документ личного представителя рейхсфюрера СС. Это информация высочайшей степени важности. Но кое о чем расскажу. Например, мы проводим опыты по заданию люфтваффе. Определяем воздействие низких температур на человека.

— И как же вы это делаете?

— Закрепляем человека в неподвижной позе, обкладываем его льдом, ставим специальные датчики и наблюдаем, сколько пациент продержится.

— Пациент? — это слово как-то резануло ухо Маренн. — Заключенный скорее.

— Заключенный пациент, — уточнил Бруннер. — Впрочем, какая разница. Мы также экспериментируем с различными вирусами, это уже по просьбе военного министерства. Вы, верно, слышали, что не за горами бактериологическая война. У нас имеется для этих целей специальное помещение, которое позволяет сохранить жизнеспособность микроорганизмов до посева. В результате повышается вероятность их обнаружения в исследуемом материале. Пожалуйста, пройдемте, я покажу, — он пригласил Маренн в соседнюю комнату. — Специального костюма не надо. Весь материал надежно убран. В связи с вашей проверкой сегодня эксперименты не проводятся. Во избежание неприятных инцидентов. Сюда, пожалуйста, госпожа оберштурмбаннфюрер.

Они вошли в соседнее помещение. Здесь все было выкрашено в белый цвет — шкафы, стеллажи, верстаки, сейфы — и ярко освещено искусственным светом. Окна с плотно закрытыми ставнями. Во всем сразу чувствовалась аккуратность и основательность хозяина. Маренн ничего не удивило — она повидала немало лабораторий на своем веку, и эта, собственно, ничем не отличалась от прочих. Ее внимание привлекла женщина, которая находилась в комнате. Она была одета в голубой защитный костюм, волосы скрывала шапочка. На лицо, когда Маренн и Бруннер вошли, она надернула марлевую повязку, но Маренн успела заметить, что у женщины мертвенно-серый цвет лица, а глаза явно разных цветов — один темно-коричневый, другой — светлее.

— С какими же микроорганизмами вы работаете? — спросила Маренн, внимательно глядя на женщину.

— О, с самыми разными, — ответил Бруннер. — Например, тиф, оспа, водяная гангрена. Мы называем ее нома. Эта болезнь очень интересна, — он явно оживился. — Вы, верно, знаете, она поражает слизистые оболочки губ, полость рта, приводит к образованию незаживающих ран. Нома даст очень большой коэффициент летальных исходов, и по ряду причин ее можно рассматривать как самое перспективное направление в разработке будущего оружия. Однако бактерии еще требуют модификации, и мы сейчас работаем над этим. Мы хотим создать своего рода генетическое оружие, то есть такую разновидность болезни, которая поражала бы представителей одного народа и оставалась бы безвредной для другого.

— Разве это не утопия? — Маренн с сомнением покачала головой. — Может быть, вы зря тратите деньги рейхсфюрера? А заодно и занимаете его внимание?

— Ни в коем случае, — уверенно ответил Бруннер. — Подобные разработки велись в Соединенных Штатах еще до войны, я читал о них. Основываясь на всех полученных данных, у нас и за границами рейха, мы надеемся создать такую разновидность номы, которая бы развивалась у людей с темным цветом радужной оболочки глаз и не поражала бы голубоглазых.