Появился Черчилль. Спустя час они шли вдвоем под кронами высоких деревьев, как под аркой, мимо сплошной стены из рододендронов, которая, как помнила Маренн, была совершенно красной весной. Растения выше человеческого роста. Высокие и стройные, они стояли как батальон шотландских солдат герцога Мальборо. Обогнув здание, прошли мимо лестниц, ведущих на лужайки, которые спускались к морю. Все это время бывший премьер-министр молчал. Потом, замедлив шаг, произнес:

— Я получил ваше письмо, Мари, и внимательно прочел его, даже дважды. Думаю, вам известно мое отношение к нацизму. Никогда не скрывал его, ни в парламенте, ни для прессы. Я призывал к борьбе с Гитлером еще тогда, когда Чемберлен пытался умиротворить его и всячески заигрывал. И всегда видел в Гитлере разрушителя мира, смертельного врага. Нацистский режим — чудовищная тирания, с которой вел борьбу, какой бы тягостной, кровавой и долгой она ни была. Нападение Гитлера на Россию заставило нас сесть в одну лодку со Сталиным, но недоверия никто не скрывал и не скрывает. Теперь же все переросло в открытую вражду. Да, между союзниками, я не боюсь сказать, бывшими союзниками, есть разногласия. Есть разногласия не только между нами и Россией, но между нами и США также. Американцы хотят превратить Германию в аграрную страну, чтобы у нес больше никогда не было промышленности. Мы же не согласны на это. Мы заинтересованы в том, чтобы Европа продолжала оставаться ведущим мировым центром, а для этого нам нужны союзники по эту сторону океана. И не только Франция. Германия — тоже. Развитая, сильная Германия. Но все это дела будущего. А для начала мы должны покончить с прошлым. Преступники будут повешены. Никакого снисхождения они не заслуживают. Гитлеризм должен быть осужден.

— Вам известны мои гуманистические убеждения, милорд, и мне не стоит тратить время на то, чтобы доказывать это, — вслед за Черчиллем Маренн поднялась в стеклянную галерею, они шли вдоль больших картин, украшающих коридор, два спаниеля бежали сзади, цокая когтями по паркету. — Вы не можете не согласиться, что можно наказать вождей, но нельзя наказать целый народ, нельзя наказать всех. Тем более, когда речь идет о такой стране, как Германия, с ее культурой, традициями, невероятной, основополагающей важностью для всего европейского устройства и мировоззрения. Я прошу снисхождения не для бонз, не для идеологов, для тех, кто вынужден был разделить со своим народом его судьбу, в которой, без всякого сомнения, наши с вами державы, и люди, близкие нам, я имею в виду своего приемного отца маршала Фоша, сыграли не последнюю, весьма печальную роль. Мы не можем второй раз пойти тем же путем. Иначе Гитлер вернется. Он будет всегда возвращаться, пока мы не найдем в себе мудрости для снисхождения. Пока победители не найдут ее. Себя на этот раз я к их числу не причисляю. Но будущей Германии понадобятся люди, которые не сломались в той катастрофе. Не сбежали, прихватив награбленные богатства, а мужественно принимают судьбу. Страна сможет опереться на них, тогда она, возможно, снова восстанет из руин. А иначе… Вам известно, милорд, в Германии остались только старики, женщины и дети. Кто же станет им защитой. Мы с вами не можем не знать о тех планах, которые лелеет Сталин о коммунистической империи, да и американцы, как вы сами заметили, не прочь распространить свое влияние. Разве старики, женщины и дети смогут противостоять такой силе. И на кого обопретесь вы в новой борьбе?

— Вы имеете в виду кого-то конкретно? У вас есть фамилии? — Черчилль остановился и повернулся к ней. — Назовите, я слушаю, Мари.

— Бывший бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг и его сотрудники, — произнесла Маренн, затаив дыхание. — Я могу свидетельствовать перед Богом и перед любым человеческим судом, что всеми доступными его положению средствами он облегчал положение узников в лагерях и в сотрудничестве с президентом Красного Креста господином Буркхардтом начал освобождение заключенных, как только удалось добиться малейшей поблажки от гестапо…

— Мне это известно, — Черчилль кивнул, — Клемми рассказывала мне, ведь она активно работает в этой сфере. Что же касается других, за которых вы просите, в вашем письме я нашел несколько весьма спорных фамилий. Там упомянут так называемый обердиверсант фюрера, оберштурмбаннфюрер Скорцени. Тот самый, который похитил Муссолини в Италии и едва не взорвал нас в Тегеране в сорок третьем году. А также пытался совершить на меня покушение во время моего путешествия в Касабланку. За ним числится немало деяний такого рода. За него вы тоже просите, Мари?

— Штандартенфюрер Скорцени совершал диверсионные операции, но он неповинен в геноциде, он проводил военные операции, но никогда не занимался массовым убийством, — голос Маренн дрогнул. — Я понимаю, что прошу слишком многого. И ни о чем не могу свидетельствовать, кроме одного. Он спас меня и моих детей, милорд. В противном случае мы бы больше никогда не увиделись. К тому же, хоть я и не специалист в области проведения разведывательных операций, я полагаю, что такие люди вполне пригодятся, когда напряжение в отношениях с Востоком достигнет апогея…

— Такие люди пригодятся, — Черчилль кивнул, его голос смягчился. — Это верно. Все к тому идет. Но я могу обещать свое заступничество, Мари, только в том случае, если следствие не найдет, как вы говорите, фактов участия в геноциде. Иначе… Знаете, каковы мои убеждения, и я не отступлюсь, даже по вашей просьбе, даже во имя нашей долгой дружбы. Есть ценности, которыми мы не можем пренебрегать. Только в этом случае цивилизация имеет шанс на развитие. Я буду помнить наш разговор. Но и вы помните, не все зависит от меня. Тем более теперь.

— Я понимаю, милорд. Благодарю.

Маренн вернулась в Париж с надеждой. Она давно знала Черчилля, она знала, что он никогда не обещает того, что не считает возможным осуществить. Что всегда помнил о своих обещаниях и не тратил слов впустую. Но в то же время сомнения не покидали ее.

«Черт возьми, я бы хотел, чтобы все мы имели смелость ограничить свою защиту тремя словами: "Поцелуй мою задницу!", — все газеты перепечатали это эмоциональное высказывание Геринга на процессе, которое он бросил своему адвокату. Да, Герингу смелости было не занимать, он держался уверенно, подавая пример остальным. И, встречаясь со многими сторонниками де Голля, которые теперь занимали во Франции важные посты, Маренн слышала, что их это удивляет. Сама она и не ожидала другого — легко узнавала в рейхсмаршале героя восемнадцатого года. Странно, но факт оставался фактом — никакие превратности судьбы, ни быстрый взлет на заоблачные высоты, ни катастрофическое падение не изменили его сущности. Впрочем, Герингу было не привыкать — таких взлетов и падений в своей летной жизни он пережил немало. Бывший рейхсмаршал не терпел никакой слабости от своих «товарищей» по скамье подсудимых и вынуждал их замолчать, когда они шли навстречу свидетелям обвинения и соглашались с ними.

Не только будущее людей, с которыми ее связывали прошедшие военные годы и которые до сих пор оставались ей близкими, беспокоило Маренн. Собственное будущее ее тоже весьма занимало. Из разговора с Черчиллем она сделала вывод, что развала коалиции союзников осталось ждать недолго — до конца процесса в Нюрнберге. Солдаты трех армий уже сделали свое дело, теперь очередь прокуроров и палачей, а дальше… Дальше в действие вступят совсем другие силы, которые пока остаются в тени. Маренн с тревогой ожидала, как решится судьба Австрии, ведь страна находилась под советской оккупацией. Было бы весьма неприятным поворотом, если только-только вновь обретя вновь свой титул принцессы фон Кобург-Заальфельд, она тут же потеряет половину имущества — то самое, которое находилось в Австрии и не дай бог, будет конфисковано в пользу рабочего класса. А такая судьба ждала либо Австрию, либо Германию. Англичане и американцы не могли удержать и Берлин и Вену — какой-то из этих городов им придется уступить Сталину. Большевики жаждали мести, они упивались местью, а Маренн вся эта вакханалия, которая в газетах пышно именовалась возмездием, напоминала трагическую пляску на останках кайзеровской империи в восемнадцатом. И она хорошо помнила, к чему эта пляска привела. Кто мог тогда представить, что именно над этим праздником занимается заря нацизма.