— Она не выйдет замуж, не волнуйся, — Маренн покачала головой. — Она так решила и сказала мне. Но если бы она знала, что ты жив, ей было бы легче. Только я не знаю, как она воспримет, что у тебя другая семья. Для нее это будет разочарованием.

— Но у Генриха Мюллера нет никакой семьи. У него никого нет, кроме Лизы. А это… — он вздохнул, взглянув на обручальное кольцо на левой руке. — Декорация в театре. Не больше. Моя жена замужем за человеком, которого не существует. Она не знает, кто я на самом деле. И никогда не узнает об этом. Но иначе нельзя — я думаю, тебе не нужно объяснять. Ты и сама понимаешь.

— Я понимаю, — Маренн грустно покачала головой.

— Только ваш красавец шеф мог позволить себе остаться тем, кто он был. Но, как оказалось, увы, ненадолго, — Мюллер помолчал, потом продолжил: — Так вот, о Бруннере. Он устроился неплохо. Живет здесь, в Буэнос-Айресе, под именем Грегорио Грегори. Имеет виллу на берегу моря. С первой женой развелся, женился на жене брата. Денежки у него водятся, видимо, американские покровители не забывают о нем. На эти средства он открыл небольшую фабрику по производству лекарств. Так что теперь — делец.

— Каких лекарств? — Маренн насторожилась.

— Самых обыкновенных, от температуры, от поноса, на все случаи жизни, — Мюллер прищелкнул языком. — Я проверял, там у него все легально. Что же касается его исследований и тех средств, которыми интересуешься ты, знаю наверняка, он создал новую лабораторию и продолжает свое дело. Местонахождение этой лаборатории пока установить не удалось. Скорей всего, она находится у него на вилле, на частной территории, так сказать, которая хорошо охраняется. Там же он содержит и людей, на которых проводит опыты. Выход за пределы территории им категорически запрещен.

— Все как в Аушвице, — заметила Маренн.

— А как иначе? — Мюллер пожал плечами. — Мне докладывали, что у него есть целая подопытная деревня, в которой последнее время, после его экспериментов, рождаются одни близнецы, и все как один с голубыми глазами и светлыми волосами. Ты же знаешь, он был помешан на том, чтобы все человечество имело светлые волосы и голубые глаза, и все как один — красавцы. Это притом, что деревня индейская, там блондинов днем с огнем не найдешь.

— А эта женщина, с которой ты беседовал в Берлине, помнишь? Софи Планк, она жива? — Маренн затаила дыхание. — Науйокс сказал мне, что они захватили ее и передали снова Бруннеру. Я не могу себе простить, я обещала ей в Берлине, что она больше никогда не встретится со своим мучителем.

— Софи Планк жива, но ей не позавидуешь, — Мюллер опустил голову. — Бруннер ослепил ее в наказание. Теперь она ничего не видит и полностью зависит от него. Он прячет ее на вилле.

— Я должна освободить ее, — Маренн наклонилась вперед и сжала пальцами край стола. — Во что бы то ни стало. Помоги мне.

— Это не так просто. Но ради Вальтера… — Мюллер запнулся. — В память о нем. Мы что-нибудь придумаем. Встречаемся завтра, здесь. К сегодняшнему времени добавь полтора часа. И никакой самодеятельности, — Мюллер предупредительно хлопнул ладонью по столу. — Здесь в Буэнос-Айресе не так тихо, как может показаться. Агенты всех мастей — на каждом шагу. Американцы, парагвайцы, моссадовцы, даже большевики. Да и с бывшими нашими будь поосторожней, мало ли кто объявится. Теперь каждый служит своему господину. Особенно не болтайся по городу. А то, знаешь, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Одного Вальтера мне пока достаточно. Да и о Джилл не забывай.

Кафе называлось «Сладкая роза». Пошловатое название вполне соответствовало внутренней обстановке — излишне пышной, громоздкой, по-латиноамерикански яркой. Маренн и сама не знала, зачем она пришла сюда. Но Мюллер упомянул, что здесь собираются бывшие нацисты, и словно невзначай заметил, что и Скорцени тоже здесь бывает.

— И, может быть, сейчас? — спросила она.

— Этого я не знаю, — Генрих усмехнулся. — Мы с ним и раньше не часто пересекались по службе, а уж теперь — тем более.

Зачем она пришла? На пятом десятке лет, как девчонка, следить за возлюбленным. Возможно даже, за бывшим возлю-бленным. Ведь за все время, что прошло после его освобождения, он не дал ей о себе знать. Скорее всего, всс осталось в прошлом. Это уж точно — мелодрама. В латиноамериканском стиле.

— У Отто… бывают женщины? — спросила она.

— Чего захотела! — Мюллер покачал головой. — Я не так часто встречаюсь с ним, чтобы тебе доложить. Но ты взрослый человек, доктор. Сама должна понимать. Конечно.

И после всего этого он надеялся, что она усидит в гостинице. Он ждал от нее слишком многого. Даже на пятом десятке лет. И вот она здесь. На пятом десятке лет, врач с мировым именем, точно школьница, потерявшая голову от любви, в пошловатой обстановке немецкого клуба под латиноамериканской вывеской. Мюллер так и рассказывал ей — немецкие эмигранты собираются здесь, чтобы пообедать и выпить пиво. А потом они идут в автомобильный клуб напротив, в кафетерий. В общем, чувствуют себя весьма привольно. Куда привольней, чем чувствовала себя в Буэнос-Айресе она.