– Не заблудиться бы мне в ночном-то городе. Я ведь совсем провинциал стал...

– А я и не отпущу одного: провожу вас до места и вещицы нести помогу. В дороге и побеседуем не спеша, а по возвращенью из деревни, в свободный денек, я вам все новинки столичные покажу. – Сам уже одетый, он глазами велел жене приниматься за малышей, уныло взиравших из угла на суматоху родителей. – Он далеко отсюда квартирует, Феклистов ваш?

– Вот уж и не скажу, совсем бестолковый стал... Ведь где-то и адресок был записан. Куда же я его задевал, бумажный такой, треугольный лоскуток? – затужил гость, и потом начался неторопливый, по всем швам и карманам поиск заведомо не существующей записки, – под столом пошарил, заглянул в кулачки осоловевших малышей, которые зачарованно созерцали сложные, явно на измор рассчитанные дядины манипуляции. – Что же делать-то будем? Убивай наповал меня, племянник: ведь где-то посеял я ее!

– Мне вас убивать незачем, – с неестественной зубовной лаской сказал племянник. – Да и Бог с ней, с бумажкой: дело поправимое... если улицу помните, район или хотя бы номер почтового отделения?

– В том-то и беда моя, дружок, совсем дырявая память стала. Не то Варсонофьевская, не то Вонифатьевская... нет, не то. Одно твердо помнится, на трамвае ехать две ли, три ли остановки, потом сразу направо длиинная улица с башней. Зато самый дом ровно живой перед глазами стоит: тоже многоэтажный, вроде твоего, и не то аптека наискосок, не то булочная... – И уже совсем нахально посмотрел в глаза: хватит или еще добавить.

– Конечно, для большого города таких указаний маловато, – из последних сил сопротивлялся племянник, – но все равно, вы не огорчайтесь, дядюшка. Я те края наперечет знаю, так что мне примет ваших вполне достаточно... – и сам уже одетый, в шапке, пальтишко дядино в руках держал, чтобы одевался поскорее, но тот, сидя вполоборота, притворялся, будто не замечает ни его усилий, ни его утопающих надежд. – Решайтесь, пока трамваи ходить не перестали...

– Нет-нет, и не уговаривай... не могу же я тебя после рабочего дня тащить с собою в такую даль. А Феклистов ничего, подождет, подождет, да и ляжет. Я ему обрисую потом, что племянник на ночь глядя не отпустил... еще наиграемся мы с ним в козла!

Так они играли в прятки – один аукался и откликался другой, но чуть его хватали за рукав, неизменно утекал сквозь пальцы. Минутой позже хозяин умирающим голосом справился у своего мучителя, известны ли ему по крайней мере возраст означенного Феклистова, место рожденья и работы, ведомство на худой конец и еще какие-то сведения, видимо, для розысков мифического цирюльника через адресное бюро. Характер вопросов тем более означал полную гавриловскую сдачу на милость победителя, что ввиду нерабочего завтрашнего дня последний получал две обеспеченные ночевки, а там, если хозяева и не стерпятся с адским посланцем, он и сам успеет пустить корешки. Теперь Гавриилову для закрепления успеха оставалось еще разок ударить по гвоздю, чтобы вогнать по самую шляпку.

– Нет, мальчик мой, у меня неувязок не бывает, – заскрипел дядя, пока племянник относил на прежнее место его пальто, – я свои узелки накрепко завязываю. Но если ты чем-нибудь недоволен, то не стесняйся, прямо скажи... мне для тебя ничего не жалко. Могу и к соседям твоим пойти, попроситься – не разрешат ли в прихожей на ночку устроиться: не прогонят же старика в такую холодину, не звери же!

Произнесенный значительно окрепшим голосом попрек прозвучал как грозное предупрежденье, после чего все задвигалось само собою. Не дожидаясь согласия мужа, хозяйка заметалась по комнате мимо отшатнувшихся детей, и вот уже оказалось вдруг, что ровно ничего не стоит лишнего человечка от непогоды приютить. Всего лишь по одной подушке у каждого, кроме малюток, пришлось изъять взаймы, простыни же как раз вышли из стирки накануне, а там и тюфячок отыскался, не успели на помойку выкинуть.

– Где же мне положить вас, дядюшка?.. Уж извините за нашу тесноту. Муж и я, мы оба очень стараемся, но все как-то не получается у нас... Ах, вот, придумала: вы ляжете с ним на кровать, а я себе на полу, поближе к детям, постелю. Мне даже удобней поближе к двери, пораньше на рынок за картошкой идти, чтоб никого не будить... – на пронзительно-услужливой нотке все говорила, говорила она и вдруг с ходу обрушилась на застывшего мужа поодаль: – Да делай же и ты хоть что-нибудь, ровно паралитик какой стоит! – шепотом прорыдала она.

Видимо, ее хлопоты тронули сердце гостя.

– Вы зря так хлопочете, голубушка, – приветливо сказал Гавриилов, касаясь сзади ее плеча. – Мне много-то и не надо. Там у себя я тоже по маленькой живу с одной старушкой... не в том, конечно, смысле живу! – пошутил он с безобидным юморком. – Вы меня суньте в ту смежную комнатушку, меня и не слыхать... сам же и прибирать стану по утрам. А пока все на службе, я и за малютками пригляжу... чтобы спичками не баловались. Я в жизни никакой черновой работы не гнушался!.. Что, что она хочет сказать? – спросил он у хозяина про его жену.

– Я говорю, дочка у нас там взрослая живет. В актрисы стремится, все роли разучивает... – на пределе страдальческой кротости сказала жена.

– Это ничего, можно и занавеской разгородиться. Так что она меня никак не стеснит... надеюсь, как и я ее! – несколько обидчиво поправился он. – Но можно, можно и с тобой: я спокойный во сне... Кроме того, если Бог даст, я целые дни буду в публичной библиотеке просиживать... чтобы, как говорится, свет в окнах не застилать. Не помню, говорил я тебе, что в настоящее время пишу внушительный труд, манускрипт, в котором затрагиваю разные области нашей жизни. Непременно тебе почитаю, мне интересно твое мнение. Одна часть у меня уже написана, на сто восемьдесят писчих листов и еще одна неполная страничка. Вот уже полгода, сам знаешь где, на высшей проверке находится. Я буквально все туда вложил и даже больше... ну и вообще.