Ледяным ветром отказа повеяло на Дуню от его скользкой безупречной речи, – приходилось сгорбиться, сжаться вдвое, лишь бы убавить площадь охлаждения.

– Ах, что вы, да разве я посмела бы просить... – обронила она упавшим голосом и чуть по отодвинулась от стола. – Ведь вы меня не знаете совсем...

Нет, чутье кладоискателя не обманывало его: что-то пряталось в этом детском кулачке. Скорее возникшая угроза Дунина бегства, нежели ее безутешное состояние заставили Сорокина смягчиться.

– Не сердитесь, фрекен, что я поневоле знакомлю вас с печатными правилами, что висят в приемной у всякого вольно-практикующего волшебника. Да вам еще повезло, что попался хотя и небогатый, но бескорыстный, не требует гонорара вперед... Хотя сами понимаете, сколько непредвиденных расходов: милицейский риск, износ, не говоря уж о подмазке потусторонних сил. Но он законно желает собственными глазами видеть рану, которая нуждается в его вмешательстве. Только шарлатаны лечат заочно!

– Да вам и лечить ничего не надо, – оживилась повеселевшая Дуня, даже в ладоши хлопнула разок, не сдержась. – Совсем не то, а просто я решилась, вернее необходимость вынуждает меня... ну, продать вам ту самую вещь, которую, помните, вы все добивались купить в машине. Господи, да неужели же вы все забыли?

Но он и вправду не помнил, чего наболтал ей в прошлый раз на радостях сомнительного в общем то приобретения керосинки на колесах: иные, более емкие мечтанья застилали теперь прежние его, отцветшие привязанности. Тем не менее, явно из предосторожности скрываемое наименование товара, в особенности даже не названная стоимость чего-то предъявляемого к покупке, позволяли отнести его к категории ценностей, о которых по известным причинам небезопасно поминать в публичном месте. И уж никак нельзя стало, из любопытства одного, прекратить чем-то унизительный разговор до выяснения сути дела.

Режиссер доверительно понизил голос:

– Пожалуйста, намекните двумя словами, фрекен, что вы там принесли с собою!

Казалось, она все еще не верила, что он в действительности все забыл.

– Право же, я не сумею обрисовать это красивей вашего, но мне запала в память предложенная сумма. Во всяком случае, такой вещи нет ни у кого на свете... Все даже засмеются, если вслух сказать! И не только о ней никто не знает, не подозревает совсем, но и не узнает никогда!

Слишком уж походило, что обласканное им, юное и неумелое с виду, а возможно, и бесполое существо вознамерилось поймать его, Сорокина, на обыкновенную куклу, применяемую для уловления в сети приезжих простаков из глубинки, фраеров.

– Но, дорогая моя, – сострадательно заулыбался Сорокин, позволяя куску мяса остывать на вилке, – боюсь, что наши переговоры заходят в тупик неожиданных философских разногласий! Допускаю, что поколенье наше, на свое счастье, не доживет до окончательных достижений разума, после чего ему уже нечего будет открывать, но... и ваш уважаемый родитель, помнится, ветеран чего-то такого, наверно, посвящал вас в ведущую доктрину века, что в мире нет вещей непознаваемых, но... единственно допустимая неисчерпаемость его заключена лишь в безграничности слагающих, но порознь вполне постигаемых элементов! – На деле он растянул сказанное чуть ли не втрое длиннее, выкраивая время на разгадку Дуниных секретов. – Словом, этого не бывает, и давайте не будем играть втемную... не так ли?

Надо своевременно отметить не свойственное Сорокину заключительное присловье, попадавшуюся нам ранее опознавательную примету чьего-то постороннего присутствия, вскорости и подтвердившегося. Все же, несмотря на некоторую привычку и пока не миновал начальный спазм, Сорокин диковатым, обращенным взором созерцал странное, внутри себя, отнюдь не послеобеденное стеснение, как и должно происходить в любом помещенье, не рассчитанном на двоих, по счастью, явление не сопровождалось частой икотой, как оно исстари наблюдалось у бесноватых крестьянок в России.

– Простите, вы что-то хотели сказать, фрекен? – чуть оправившись, но еще неуверенно справился режиссер.

– О, наверно, вы правы! Я зря понадеялась!.. Вещь моя не стоит таких денег, потому что, мало сказать, непонятная, она еще и бесполезная в придачу, – уныло согласилась Дуня и виновато поотодвинулась от стола, словно собираясь в обратную дорогу.

Примечательно, что находившегося в переуплотненном состоянье, перед очередным сеансом чревовещания, Сорокина не на шутку встревожила возникшая вдруг угроза потерять н'eчто, почти ничт'o, хотя бы ему и не принадлежащее.

– Зачем же раньше срока впадать в отчаянье?.. Наш с вами настоящий разговор в сущности и не начинался, – можно сказать, вдвойне захлопотал он, обрушил на нее целый поток фраз, зачастую невпопад из-за мучительно двоившегося вниманья. – Вам нечего стесняться, каждый продает, что может, а в обширном хозяйстве у волшебника всякий шурум-бурум идет в дело. Правда, подобно портным они не любят перешивать старье: чудо из абсолютно ничего получается не то чтобы прочнее, но стерильнее!.. Зато оба одинаково берут в руки, скажем, ношеное драное пальто, чтобы прикинуть на квалитет, как говорит один мой знакомый: выйдет ли из него, максимум, костюмчик на дошкольный возраст или плюс к тому три парижские кепки с начесом для особо выдающихся строителей социализма. Но и самому надо с чем-то остаться в итоге! Ничто на свете не совершается без оплаты, и даже творец небесный, на заре мира засучивая рукава, наверно, имел в виду какую-то цель, служившую ему хотя бы моральным вознагражденьем. – Но здесь у Сорокина обозначилось плаксиво-натужное выраженье, потому что не успел кончить фразы, как следом нутряной с жестяным оттенком голос, не сам Сорокин, прибавил не без сарказма, что помянутое высокое лицо вообще имеет неплохо от верующих на этом довольно темном деле.