Прямо перед ним на стене, в раме потускневшей позолоты, немолодая нарядная дама читала письмо, и Сорокин, сразу и безошибочно по блеску ее пышной зеленоватого атласа робе и интерьеру признавший кисть Терборха, не преминул распространиться о его видном месте среди малых голландцев вообще. К сожалению, все время лектора отвлекала от темы торчавшая на столе старинная серебряная плетенка с пирожными. То были сплошь и на всякий вкус сладостные творения и скорее по рефлекторной тяге детства, нежели из потребности как-нибудь отбиться от соблазна, режиссер двумя перстами взял верхнее нечто невыносимо-воздушное, загадочное, легкомысленное в стиле рококо и небрежным жестом, как бы из нежеланья обидеть хозяйку, отложил его на блюдечко по соседству. Затем лектор обогатил свою аудиторию сведениями о роли голландских живописцев в средневековье с намеком на Брейгеля Старшего во главе и, помнится, еще чем-то, как вдруг кондитерский шедевр как-то сам собой проскользнул в режиссера, приглушив возникшее было недоуменье: каким образом изделия подобной свежести могли оказаться на необитаемой, в сущности, вилле… но в конце концов не удивляемся же мы волшебным обстоятельствам снов! Пальцы были совсем не липкие, как он тотчас убедился с отчаянием и без особой уверенности, что не облизал ли он их по гадкой детской привычке. Подчиняясь той же подсознательной потребности, он нацелился на смежное с сахарной корочкой поверх сливок, из осторожности покосившись на хозяйку, но та сосредоточенно красила губы перед зеркалом в ладошке, так что удалось по второму заходу утолить самое жгучее из воспоминаний детства.

Осмотревшись еще раз, Юлия опустила в сумку свою золоченую игрушку.

– Не брезгуйте же любимым лакомством... или боитесь утратить спортивную форму? – улыбнулась она, придвигая всю корзину соблазнов, и пощурилась слегка, хотя близорукостью не страдала. – Когда-то, при исключительной худобе, вы обладали незаурядным аппетитом на всякие кондитерские изделия.

– Право же, я наелся на неделю, – сопротивлялся Сорокин.

– Ничего, эти воздушные лакомства можно есть сколько влезет: от них не толстеют!

С видом научного исследования, на деле же из-за разыгравшейся как назло ребячьей жадности, режиссер Сорокин смахнул и ту, что на него глядела, и четверку соседних, чтобы не обижались, после залил ликерцем для всеобщего их там внутри примирения, – словом, перепробовал подряд стоявшие перед ним всякие пирожки, пети-фуры, цукатистые фрикадельки жгуче-пряного вкуса, иное по второму разу для более углубленного проникновенья в их таинственный кулинарный спектр, – ел и, странно, все еще оставалось место. Вглухую скрестив руки на груди, Юлия сострадательно, по частям, разглядывала резвящегося гостя, с пристальнейшим интересом наблюдая, как тот жует ее кондитерские шедевры, глотает в особенности.

– Чрезвычайно вкусно, пани Юлия, явление величайшего артистизма... – с набитым ртом и тоном знатока бормотал Сорокин, причем высказал догадку, что подобные изделия по своей принадлежности к разряду небесных блаженств, помимо райского табльдота, имеются разве только в закрытых распределителях высшего ранга, никогда не поступая в общегородскую торговую сеть. И с помощью волшебно-зеленоватого на просвет, почему-то почти не хмельного вина уплотнял ранее поглощенное, все пытался уговаривать себя: остановись, безумный Сорокин, царственная пациентка терпеливо ждет твоего диагноза. Уймись же, несчастный обжора, хватит тебе...

И все же, несмотря на полученный отпор, мысли его настолько разыгрались в прежнем направлении любовной фамильярности, как будто дама уже принадлежала ему, что намерение сопротивляться ей в случае ожидаемой атаки внезапно уступало место самой неприличной ревности.

– Ну, признавайтесь же, каков он?.. Груб, ревнив, ненасытен или, напротив, немощен, неопрятен, наконец? – добавил он и стал перечислять предполагаемые интимные качества змия, живописно поясняя некоторые из них.

– Врач должен вникнуть в симптомы заболеванья, – с появившимся вдруг противно-сахариновым привкусом на губах и глядя в сторону, почти обиженно сказал Сорокин. – Что именно беспокоит вас?.. Вернее, уж вам-то чем плохо в жизни?

– Я выбилась из колеи, – с заминкой, видимо, впервые попыталась сформулировать она. – Все началось с пустяковой игры, но запуталась потом. Я открыла, что можно желать беспредельно. Но нельзя без стен. Когда же стены падают и не на что опереться, это и есть смерть. Иногда кажется, что меня вынесли из жизни, но я все оглядываюсь назад. Я ищу меры, в чем она? Мне просто нужна рука, чтоб вывела меня назад оттуда.

Надо полагать, некоторую туманность описания самодеятельной доктрины отнес за счет нормальной, независимо от возраста, девической стыдливости.

– В общем-то обычное состояние наших современников – бытовая неустроенность, социальное беспокойство, страх за будущее... Но хотелось бы чуточку точнее, – входя в роль, морщился Сорокин. – К тому же, вероятно, постоянная мигрень, раздражительность, изнурительная бессонница, так? Ввиду того, что высшая мудрость в естественной простоте, а мы здесь с вами как бы сообщники в чем-то, мне и хотелось бы с вашего согласия говорить напрямки...

– Внимательно слушаю вас, Сорокин, – сказала пациентка, доверчиво поддавшись вперед.

Он раздумчиво огладил подбородок себе, как если бы там помещалась качественная борода.

– Еще не встречал вас в таком меланхолическом ключе, Юлия, отсюда моя смелость, – приступил он солидно и понял по тембру, что, в общем, у него получается. – В отличие от нас, проживающих там, внизу, вы знакомы с горем разве только в пределах детских разочарований, и высшее страдание ваше была зубная боль. Сколько я помню вас, вы никогда не нуждались в людях на земле, кроме как для поклоненья и услуг, но всякий раз потом сохраняли на кончиках пальцев гадливое ощущенье чего-то холодного, волглого, сального и липкого от вынужденного прикасанья к ним, правда ведь? А может, это жизнь постучалась к вам, что наступают предельные сроки? Требуются иногда ужасные лекарства, вроде паденья с горы, удар ножа от любовника, молния в темя, – от чего иногда к действию пробуждается душа. Нельзя, дорогая, слишком долго противиться велениям природы, она сердится под конец и может лишить тех естественных превращений, которые только и дают примирение в конце. Влезайте же в упряжку, поддайтесь благодатному данайскому дождю, выходите замуж, дорогая, не дожидаясь какого-нибудь сталелитейного монарха... И не подумайте, что сам напрашиваюсь в кандидаты: я подержанный, желчный, неудачно женатый человек, безвольный к тому же, потому что и ради вас был бы не в силах покинуть ее в беде!