— Хотел тебя спросить… — произносит Лепшиц. — Вот уже сколько месяцев мы замечаем, что у вас с Мартой дело не клеится. Можно это наладить?

— Не надо, пожалуйста, — перебивает его жена.

— Наладить нельзя, — отвечаю я.

Судя по вопросу, Марта с ними не делится, чего и следовало ожидать. Тогда они, наверно, думали, что принимают в свой дом великую любовь Марты, единственного и неповторимого, а тут вдруг у них оказался жилец на шее, занудливый жилец, которому не хватает чувства такта, чтобы отчалить вслед за угасшей любовью. Гимнастка в телевизоре похожа на соседку из флигеля во дворе, вот удивительно, как они не заметили.

— Ты пойми, — вступает Рахель Лепшиц, — мы ведь беспокоимся.

— Ну да.

Со дня на день я жду извещения от университета. Скорее всего, меня примут, я почти не сомневаюсь: аттестат у меня хороший, да еще я прямой родственник двух жертв нацистского режима, как же это я не пройду? Я подал документы на философский.

Будь на то отцовская воля, я бы учился на медицинском, он всегда хотел, чтобы его сын стал врачом-терапевтом. Но нет, отцовской воле наперекор я буду изучать философию, хотя и знать не знаю, что это такое.

— Можешь нам доверять. С кем же тебе еще поговорить?

Я кивнул:

— Это верно.

— Так что же?

— Нас больше не тянет друг к другу, — признался я.

Прожив тут десять дней, я сел и подсчитал, во сколько им будет ежемесячно обходиться мое присутствие, и это было самым большим моим умственным усилием за весь прошедший год. С тех пор по первым числам я всегда перевожу им определенную сумму. Сначала они не хотели брать ни пфеннига. Но я не соглашался, и не только потому, что денег у меня на счете в пять раз больше, чем у них. Я доказывал: если жертву приносит лишь одна сторона, отношения долго не продлятся. Марта, случайно оказавшись рядом и услышав нас, пробормотала что-то вроде: «Умен не по годам». Лепшиц выторговал у меня на тридцать марок меньше, и тогда они смирились.

— Почему ты нам не отвечаешь?

Как ангел спасения в комнату впорхнула Марта. Пролетела за моей спиной, легонько тронув мое плечо, чмокнула маму, чмокнула папу и приземлилась на стул. Тысячи капелек скрываются в ее волосах — темных, гладких и невероятно длинных. Понимаю, что я — когда речь о ее внешности — все еще похож на влюбленного. Извинилась за опоздание, стала рассказывать, кто ее задержал.

А я перебил:

— Мы как раз говорили о тебе.

Нехорошо, конечно, я выпалил это скорее от злости, чем ради объяснений.

— Да нет, ничего особо важного, — прошептала ее мать.

— Я сказал, что нас больше не тянет друг к другу, — заметил я будто вскользь.

Отец ее волнами испускал недовольство, но меня-то не запугаешь. В одной русской книжке я прочитал: когда люди сами не знают, чего хотят, они склонны к враждебности.

— Ну, это им заметно, наверное, и без твоих пояснений, — ответила Марта.

— Нет, не заметно.

— Но как же такое могло произойти? — попыталась вмешаться мать, раз уж ей представилась такая возможность.

В ответ на этот вопрос мы с Мартой обменялись долгим взглядом, хотите верьте, хотите нет, — улыбаясь друг другу. Тут же я услышал, как Хуго Лепшиц спешит высказаться:

— Ты только глянь на них обоих.

Откуда вдруг эта тень взаимной склонности, эта гуща на дне посудины, которую я считал пустой? Улыбка показала мне, что никогда нам не стать врагами, и Марта так подумала, точь-в-точь так, судя по выражению ее глаз.

— Ты только глянь на нее, — повторил Лепшиц.

***

В моей комнате тесно, как в автобусе номер девять. Все предметы на своих местах, а тем не менее мешают, я перевез сюда много лишнего. Со столькими вещами пришлось расстаться, что я уже не в состоянии был сообразить, что мне и вправду нужно. Шкафчик для пластинок, комод, кресло, сундук, письменный стол, лесенка для книжных полок, качалка — ничего я не добился, кроме тесноты. На лесенку мне уже несколько месяцев смешно смотреть, но тогда она казалась просто темно-коричневой штуковиной, по дешевке купленной отцом в антикварной лавке, причем мы зашли туда вместе. Подобные объяснения найдутся и для всего прочего. И только письменный стол может мне однажды пригодиться.

Я прилег на кровать, как я делаю по десять раз на дню. Включил проигрыватель, чтобы их не слышать. Порой мне кажется, что тогдашняя моя беспомощность объясняется не только горем. Вся эта ситуация оказалась мне не по силам, и тот факт, что смерть отца отшибла у меня половину разума, ничего не меняет: обеих половин мне все равно бы не хватило. Но разве удивительно, что тот, у кого отец умер пару дней назад, а мать умерла невесть когда, у кого сестра сидит в сумасшедшем доме и кто только-только окончил школу, не все и не всегда делает правильно? Ошибок могло быть поменьше, это верно, а одна была уж точно лишняя: дачу продавать не следовало. От квартиры я отказался — ладно, это они меня уговорили. Но продать дачу было непростительно.

Целыми днями я слушал: «Зачем тебе такое бремя, эта лачуга за городом? Место глухое, как там жить в восемнадцать-то лет? Продай домик, детка, и у тебя будут деньги — во-первых, одной головной болью меньше — во-вторых». И звучало это очень разумно.

Будь он сегодня мой, этот домик, мир для нас с Мартой выглядел бы по-иному. Не стану утверждать, что мы по-прежнему жили бы душа в душу, но конец всем нашим стараниям еще бы не пришел, я уверен. Нет для нас на земле места более важного. В домике посреди леса мы впервые коснулись друг друга, я имею в виду — тронули друг друга, и только там исчезли наши робость и стыдливость. Собираясь поехать за город, в тот домик, мы оба знали: едем, чтобы заключить друг друга в объятия. И вообразить невозможно, с каким энтузиазмом я туда направлялся.