Нейпперг едва заметно пожал плечами.

– Вы забываете Савари! Он организовал черный кабинет повсюду – в Сен-Клу, в Тюильри, в Компьене. Ни одно письмо не отправляется в Вену, не будучи предварительно распечатано, представлено императору и снова запечатано с большим искусством. Герцог де Ровиго слывет мастером по части вскрытия писем, по части умения снимать сургучные печати лезвием раскаленного докрасна ножа. Зная о том, император австрийский уполномочил меня добиться тайного разговора с его дочерью. Ради этого, пренебрегая всем, я проникну переодетый в Компьеньский дворец…

– Нейпперг, не губите себя, не компрометируйте императрицу! Поклянитесь мне, что вы немедленно уедете, не пытаясь проникнуть к ее величеству.

Нейпперг колебался.

– Но вот что еще: на кого вы рассчитываете, кто может ввести вас к императрице?

– На госпожу де Монтебелло.

– Статс-даму? Это важный вопрос! А известно ли вам, граф, что по случаю болезни генерала Орденэ, заболевшего внезапно, к большой досаде императора, Компьеньский дворец передан под охрану Лефевра, который занимает здесь теперь должность гофмаршала? Госпожа де Монтебелло состоит под началом моего мужа, и он отвечает за самовольное появление во дворце каждого лица, которое не было вызвано сюда. Нейпперг, не захотите же вы заставить Лефевра выбирать между его дружбой к вам и долгом? Ведь вы знаете, что он непреклонный человек.

– Неужели Лефевр прикажет расстрелять меня? – с улыбкой спросил австриец.

– Если бы император велел, если бы вас застали здесь – да! Итак, уезжайте, умоляю вас, ради нашей старинной дружбы, ради вашего сына Анрио, которого император любит. Не захотите же вы испортить ему карьеру, разбить его будущее из-за минутного разговора, из-за свидания, не обещающего никакой надежды. Уезжайте!

– Будь по-вашему! Я послушаюсь вас. То, что вы сказали мне про Лефевра, которого я не хочу подвергать ответственности, заставляет меня отказаться от моего плана. Я уеду! Моя карета ожидает на суассонской дороге. Я зайду за приказчиком шляпного фабриканта, которого заменял тут, и отправлю его обратно в Париж, а сам немедленно пущусь назад в Австрию. Итак, прощайте! Вы передадите кольцо ее величеству и скажете ей то, что я сообщил вам.

В эту минуту раздался стук в дверь и в комнату заглянула Лиза.

– Что случилось? Почему нам помешали? – с живостью спросила Екатерина.

– Господин де Ремюза, камергер его величества, желает говорить с вашей светлостью.

– Камергер? Ах, да, знаю, – сказала вполголоса Екатерина. – Должно быть, это из-за стычки, которая опять произошла у меня вчера с сестрами императора. О, им досталось от меня! Они, конечно, пожаловались, и мне предстоит нагоняй от императора. Пригласи же сюда господина де Ремюза, – прибавила герцогиня, обращаясь к Лизе, которая сгорала от желания узнать, о чем могла шептаться ее госпожа с приказчиком из шляпного магазина. – Прощайте! – сказала герцогиня Нейппергу.

– Итак, ваша светлость, вы довольны исполнением заказа? – спросил «приказчик».

– Очень довольна! Передайте от меня поклон вашему хозяину! – И герцогиня бросилась в кресло, чтобы с подобающим достоинством принять камергера его величества.

Приказ, переданный камергером Ремюза, был строг, Император немедленно требовал герцогиню Данцигскую к себе в кабинет.

Посланный ушел, исполнив поручение, а герцогиня поспешила переодеться и закуталась в плащ, отправляясь к Наполеону.

Он занимался за письменным столом, освещенным тремя свечами и лампой. При нем был его камердинер Констан, варивший ему кофе. Флигель-адъютант де Лористон и де Бригод ожидали пакетов, которые вручал им император. По коридорам беспрерывно носили эстафеты.

Раздраженный, взволнованный Наполеон с лихорадочной поспешностью подписывал разложенные перед ним бумаги. Вперемежку с этим он яростным взором пробегал иностранные газеты, заполненные корреспонденциями скандального свойства, которые были направлены против его частной жизни и в особенности задевали его сестер. Предметом этих недоброжелательных анекдотов служили рубака Жюно, любовник Каролины, и де Фонтан, ректор университета. Прочитав, Наполеон сердито комкал и кидал в огонь топившегося камина вырезки из враждебных листков, ежедневно доставляемых ему бдительным Савари.

Одна из этих ядовитых статей особенно рассердил императора: в ней говорилось о немилости, постигшее графа Нейпперга, шталмейстера императрицы, приставленного к ней ее августейшим отцом. Остальное сводилось к намекам на то, будто отъезд этого графа довел до отчаяния Марию Луизу, которая горевала и томилась, проклиная ревность Наполеона.

К этим причинам раздражения императора присоединилась еще сильная досада: обе его сестры, беспрерывно ссорившиеся между собой (Элиза все более и более завидовала Каролине, получившей сан королевы, тогда как сама она была только герцогиней Лукки и Пьомбино), затеяли перебранку с Наполеоном, которая, начавшись по-французски, закончилась на корсиканском наречии с чисто южным избытком жестикуляции. В разгаре спора рассерженный император, напрасно пытавшийся унять обеих болтливых сорок, бросив помешивать угли в камине, перед которым он, задыхаясь от гнева, грел ноги, схватил щипцы и, размахивая ими с комичным и азартным видом, пригрозил расходившимся сестрицам этим орудием, как бывало во времена нужды в убогом марсельском жилище Бонапартов.

Таким образом Екатерина Лефевр, на которую королева неаполитанская с герцогиней Лукки и Пьомбино подали формальную жалобу, могла рассчитывать на весьма нелюбезный прием со стороны разгневанного государя. Однако она вооружилась терпением и, будучи уверена в том, что присутствие духа не изменит ей, приготовилась дать отпор грозному повелителю, который требовал ее к себе, чтобы распечь.

На всякий случай, как последнее оружие защиты, Екатерина, порывшись в своем ларце, где у нее хранились драгоценности и особенно дорогие вещицы, вынула оттуда пожелтевший листок бумаги, протершийся на сгибах, что свидетельствовало о долгом лежании в бумажнике. Взглянув на эту бумажку с умилением, как на милое воспоминание далекого прошлого, герцогиня сунула ее за корсаж и, видимо, приободрившись, чувствуя себя более способной отразить колкие грубости Наполеона, прошла довольно твердым шагом ряд длинных коридоров Компьеньского дворца, где дремали дежурные офицеры, и достигла порога императорского кабинета.