Шрифт:
— А как же с дуэлью? — лениво спросил Громов. — Я уже по телефону успел знакомого доктора пригласить.
— Да и у меня все сделано, — хвастливо сказал я, похлопывая рукой по сверткам.
— Пистолеты?
— Они самые.
— Странно, что они имеют бутылочную форму.
— Новая система. Казенного образца!
В дверь постучали, и перед нами предстал доктор — сияющий дебютант на трудном медицинском поприще, — приятель Громова.
— Здравствуйте, господа. Ты меня серьезно приглашал, Громов?
— Совершенно серьезно.
— А где же больная? Мы были в изумлении.
— Какая больная?
— Да ведь я специалист по женским болезням. Взрыв хохота поколебал драпировки окон и вырвался
на тихую улицу.
— Здесь есть двое больных. И оба они больны хроническою женскою болезнью — глупостью, — сказал Громов. — Бросьте, ребята, дурака валять. Надоело!
— Смотреть тошно! — поддержал я. — Нелепо! — подхватил офицер.
Мы схватили Коломянкина и Костю, повалили на кровать, накрыли одеялом, подушками и держали до тех пор, пока они не взвыли от ужаса.
— Миритесь?
— Черт с ним! Только пусть он возьмет назад свои слова о моей живописи.
— Беру! При условии, если ты напишешь мой портрет и он будет гениален.
— Иным он и не может быть!
Офицер раскладывал закуски и откупоривал бутылки.
Коломянкин сидел на коленях доктора, пил с ним из одного стакана вино и, опустив бессильно голову на его грудь, говорил:
— Жаль, все-таки… Ушла, Петя, поэзия из жизни… Нет больше красивых жестов, беззаветно-смелых поступков, героизма… Ушла из нашего прозаического мира храбрость, поединки по поводу неудачно сказанного слова, рыцарское обожание женщины, щедрость, кошельки золота, разбрасываемые на проезжей дороге льстивому трактирщику… Удар ножом какого-нибудь зловещего бродяги на опушке леса…
— Это верно. Обидно, дурачок ты этакий, — поддакивал улыбающийся доктор, гладя художника по лысеющей голове…
Пинхус Розенберг
Перед хозяином маленькой мануфактурной лавчонки Пинхусом Розенбергом стоял чиновник Самсонов и говорил:
— Покажите мне темно-синий бархат. Есть у вас?
Пинхус обидчиво усмехнулся.
— Как же у нас не может быть темно-синего бархата? Чтобы торговое предприятие под фирмой Пинхуса Розенберга не имело какого-то бархата — это было бы не так смешно, как грустно!
— Так вот вы мне и покажите.
— Что показать?
— Да бархат же! Бархат.
— Ах, бархат… Я вам сейчас покажу такой прекрасный бархат, что вы закричите от удовольствия. Вот-с. Позвольте вам посмотреть!
Хозяин ловким движением развернул на прилавке синюю материю и одобрительно потрепал по ней ладонью.
— Извольте видеть! Помещица Гундикова тридцать аршин взяла…
— Виноват… Вы меня не расслышали! Вы показываете темно-синий шелк, а я просил бархат.
— Прекрасный шелк.
— Да ведь мне нужен бархат.
— Ах, бархат! Чего же вы раньше не сказали… Темно- синий?
— Темно-синий.
— Вы можете спросить всякого уличного мальчика: уличный мальчик! Чем известна фирма Пинхуса Розенберга? И уличный мальчик ответит вам: синим бархатом!
Хозяин полез на какую-то полку и вернулся с тяжелым свертком,
— Как вы найдете этот гениальный бархат?
— Постойте, да он черный!
Хозяин удивленно посмотрел на чиновника.
— А вы… какой же хотели?!
— Черт возьми! Я же у вас прошу темно-синий.
— Возьмите этот. Он почти темно-синий. Уже такой почти, что дальше просто некуда.
— Нет, мне черный не подойдет.
Хозяин почесал железным аршином бровь и многозначительно сказал:
— Теперь самый модный бархатный цвет — так это черный. Всякий человек носит этот цвет…
— Может быть. Но я прошу дать мне темно-синий.
— Бархат?
— Ну, конечно.
— Возьмите — хороший Манчестер есть. Такой синий, что даже тяжело видеть.