«Как всякий англичанин, Эдмунд надеялся найти среди вас, безответственных иностранцев, мир… как бы это сказать?» Доктор Генони помялся, пытаясь вспомнить упущенную нить предыдущей мысли. «Безотцовщины. Но не в отрицательном смысле. Как в уютной детской, среди братьев и сестер, без следящего, внимательного, осуждающего взгляда взрослых — няньки, родителей, егерей. Бога. Потерянный рай, мир детей, мир без взрослых».

Он затронул эти темы, которыми был одержим Эдмунд, довольно осторожно и деликатно, как некую философскую дилемму, надеясь на то, что тема будет подхвачена Феликсом и Сильвой и развита в нечто конкретное, интимное, животрепещущее. У Сильвы на уме было, однако, нечто совсем иное.

«Начитавшись Хемингуэя, мы привыкли считать себя потерянным поколением, поколением безотцовщины. Отцы нас, так сказать, предали, и мы как бы сироты. Но в действительности произошло другое», — Сильва аккуратно поставила хрупкую чайную чашку обратно на блюдце. «Мы потерянное поколение: не в качестве детей, оставшихся без отцов, а в качестве тех, кто остался без детей, не стал родителями. Мы — поколение потерянных отцов, неосуществившихся отцов, несостоявшихся матерей».

«Чего это ты — плачешь?» — заметил Феликс дрожащие губы Сильвы.

Это открытое проявление эмоций со стороны Сильвы было для Феликса полной неожиданностью. Феликс привык к мысли о том, что, несмотря на провокационность обсуждаемых идей и отношений, сам диалог оставался сократическим и абстрактным.

«Я могу лишь добавить, что мы — поколение абортариев. И я сыграла не последнюю роль в укреплении репутации моего поколения». В голосе Сильвы вновь не было ничего, кроме суховатой нейтральности.

«От кого в последний раз? Не от нашего ли лорда? И как ты успела?»

«Ты не можешь без ерничанья, да? Но уж если хочешь изображать из себя такого умудренного и проницательного, следует спрашивать не с кем, а где и когда».

«Хорошо. Где и когда?»

«Уж во всяком случае не в Лондоне. Единственное место в Европе, где еще приходится делать аборты из-за случайных связей, — это, конечно же, Москва».

«Если Москву считать Европой», — начал Феликс с ироничной улыбкой, но, перехватив взгляд Сильвы, тут же прервал себя.

«Ты хочешь сказать, аборт — в Москве? от кого? Надеюсь, нашу московскую связь ты не считала случайной?» — пробормотал Феликс.

«Пожалуй. Случайной связью следует считать скорее мои ночи с Виктором. Ввиду непредсказуемости дат и сроков его освобождения после отсидки. А когда он возвращался, случайными становились наши связи с тобой, не так ли?»

«Но ты должна помнить какие-то еще даты, свои женские сроки, месячные и так далее, женщины всегда могут рассчитать, от кого на самом-то деле».

«Мой милый Фелициан. Ты, возможно, и штудировал Талмуд по вопросам беременности, но уверяю тебя, что бывают такие ситуации, когда сам Синедрион не мог бы решить, что творится в женской утробе, когда она открывает границы для двух диаспор одновременно».

«Ты хочешь сказать, для диаспоры и ссылки. Я был в ту ночь в диаспоре. Виктор был в ссылке».

«Вот эта твоя реплика отчасти и объясняет, почему я и сделала аборт. Потому что мы неспособны иметь детей, неспособны стать родителями: для нас дети — это доказательство чего-то еще, аргумент в споре о чем-то третьем».

«Или о ком-то третьем», — вмешался доктор Генони, все это время внимательно слушавший и делавший заметки у себя в блокноте.

«Почему вы не хотите признать, что в действительности вы имеете в виду, когда столь небрежно рассуждаете про то, кто с кем случайно переспал. Вы же хотите доказать что-то Феликсу? Доказать, что он не настолько всеведущ, как он воображает? Уж если вы стали выкладывать всю правду», — сказал он, не обращая внимания на недовольно-удивленный взгляд Сильвы, — «почему вам не пойти до конца и не сказать, кто, кроме Виктора, был действительно замешан в этой истории о случайных связях и непредсказуемости отцовства».

«Вы хотите сказать, был еще и третий? Сильва, что он хочет сказать?» — усмехнулся Феликс.

«Человек не замечает самых очевидных вещей. То, что лежит на самом видном месте, взгляд игнорирует. Очевидное, банальное нам чуждо. Сложное понятней нам. И так далее. Помните? Вы же сами рассказывали мне в подробностях на предыдущем сеансе», — подсказывал ему, как на уроке, доктор.

«Вы имеете в виду историю про Авестина, как он прятал спички от санитарки в психушке? Положив их на самое видное, самое очевидное место?» — Феликс постепенно догадывался, к чему клонит его собеседник.

«А кто рассказывал историю?»

«Мигулин. Совершенно гениальный рассказ про то, как Авестин ставил Пиранделло в психбольнице, где все актеры оказались отце- и детоубийцами. Одну секундочку. Это было — погодите, — это было лет десять назад? Или даже больше? Откуда вы знаете про эту ночь? Разве я рассказывал вам про это? Или Виктор?» — Феликс стер ладонью несуществующий пот со лба. «Была страшная жара, и мы слишком много пили, слишком много говорили в те годы, и я сбегал за водкой — нам не хватило водки, — я побежал в магазин: истории Мигулина про ЛТПБ — это, можно сказать, фольклорная классика нашей компании, я эти истории знаю наизусть, поэтому и побежал за водкой, пока Сильва слушала… Впрочем, она тоже эти истории знает наизусть, ведь она с Мигулиным знакома чуть ли не раньше меня… то есть, что вы хотите сказать? Сильва, что он хочет сказать?»