Шрифт:
Музыки почти не слышно. Он поднимает воротник куртки, поеживаясь от пробежавшей волны озноба.
К машине саранчой слетаются дворовые мальчишки с ведрами, бутылками. Они суетливо поливают ее и трут губками. Максим смотрит на мыльные струи воды, стекающие по лобовому стеклу. Кажется, они тоже скользят в такт щемящей осенней мелодии.
– Значит так, – чеканит Настя в трубку, – квартира…
– И все, что в ней, – шепотом суфлирует Антонина Павловна.
– И все, что в ней, – подхватывает Настя, – я оставляю себе. Ты забираешь машину. Твои вещи я уже собрала. В любое время можешь заехать и забрать…
Антонина Павловна кивками головы подтверждает каждое сказанное дочерью слово.
Перед Максимом на рабочем столе фотография счастливой семьи – он, Настя, еще маленькая Маша. Все улыбаются. Кажется, они счастливы. В фотоальбомах счастливые люди встречаются гораздо чаще, чем в жизни.
– Настя, – говорит он, – мне приснился плохой сон. Я боюсь, что перекрытия не выдержат джакузи. Нет, не предлог, нет…
Настин голос совсем чужой:
– Если хочешь эту свою джакузи – тоже забирай и пузырись в ней сколько влезет. Я понимаю, как она тебе дорога.
– Настя, подожди…
Но она не ждет. Она отстраняется от него частыми гудками.
Максим подходит к двери своей квартиры. Он звонит. Никто не открывает. Тогда он пытается открыть своим ключом, но, видно, замки уже сменили, и ключ не подходит. Звонит еще и еще. Как будто они и звонок сменили.
Наконец дверь открывает Маша.
– Привет, – пытается улыбаться Максим. – Как дела?
– Плохо. – Маша не актерствует.
– Хорошо, а ты что… одна?
– Нет, я с Денисом. Ты за вещами?
– Да…
– Проходи.
В коридоре Максим натыкается на демонтированную джакузи.
– Вы новую ванну поставили?
– Да.
– Это хорошо. Какую?
– Из пластика.
Маша уходит в комнату и возвращается с тяжелым чемоданом в одной руке и спортивным кубком в другой.
– Спасибо… Слушай, на тебе уже живого места нет. – Он пытается дотронуться до колечек в Машином носу.
Она резко отстраняется от него. Максим медленно опускает руку и тут же лезет в карман.
– Хочешь, пойди с Денисом куда-нибудь, мороженое, туда-сюда…
– Ничего я не хочу. – Она бросается к нему с плачем. – Что ты сделал? Зачем?
Максим обнимает ее, прижимает к себе:
– Ничего, ничего…
– Что ничего? У мамы – любовник!
– Откуда ты знаешь?
– Знаю. Он мне не нравится. – Она рыдает и вздрагивает, как в детстве.
– Все будет хорошо, – говорит Максим и сам не верит в то, что говорит. – Все будет хорошо.
Сергей разговаривает по телефону. От нечего делать он водит пальцем по поверхности стены, покрытой пылью былых сражений.
– Мама, она хочет помочь мне с ремонтом, – говорит он в трубку. – Нет, я ее не просил. Нет. Мы эти… как его… друзья. Мама! Нет, мы не трахаемся. Совсем. Я тебе говорю – совсем. Я отвечаю за свои слова. Нет. Да ни разу, клянусь. Чисто друзья.
Раздается звонок в дверь.
– Все, ко мне пришли. Я скоро. Пока.
Сергей открывает дверь. На пороге Настя, за ней отряд украинских рабочих.
– Это со мной. Привет.
– Привет.
Украинские рабочие обалдело осматривают клонированную квартиру.
– Елы-палы, – сокрушается бригадир. – Шо я тебе, хозяйка, говорил. Шарлатаны воны уси.
– Кто?
– Да дизайнэрша ваша. Это сколько она таких квартир понаробыла, що куды не прыйди – везде одно и то ж.
– Ладно, – говорит Настя. – Давайте, ребята. Что делать – знаете. И смотрите, чтобы все в точности по проекту.
– Знаем, знаем… – вздыхает бригадир.
– Ну, и ладушки, тогда за работу.
Сергей и Настя проходят в спальню. Сергей обнимает ее:
– Ты помнишь, я тебя об этом не просил.
– Да. Мне так захотелось.
– Ты сказала тогда, помнишь: «Я живу в построенной им лжи»? Теперь ты эту ложь хочешь восстановить?
Настя отстраняется от Сергея.