— Пошли, — скомандовала она.

— Куда?

— Напротив.

Роман стал расстегивать свою рубашку.

— Нет, не делай этого! Еще не время. — Оливия криво усмехнулась. — Столько соблазнов, которые должна преодолеть девушка, ты знаешь. Я не хочу потерять голову и все испортить.

Это было прекрасное оправдание, но по какой-то причине оно не прозвучало вполне правдоподобно, даже для качающегося от усталости и опьяненного вожделением Романа.

— Так, чем же мы будем заниматься в одежде? — спросил Роман.

— Подойди сюда, к перекладине, и ты увидишь. В самом деле, это лучшее место.

Она положила широко расставленные руки на перекладину. Затем достала два шарфа из шифона, которыми она привязывала свои запястья к деревянному барьеру.

— У тебя какие-то причуды, — усмехнулся Роман. — Но я не против причуд.

— Может быть, и так, — ответила она. — Но это главным образом для того, чтобы гарантировать «смотреть и не притрагиваться».

— Предположим, я пообещаю?

— Я верю твоему слову, но до определенного момента. То, что я собираюсь делать с тобой, может тебя заставить забыть об обещании.

— В самом деле? — спросил он, усмехнувшись.

— В самом деле, — заверила она. Она возилась с «молнией» у себя на спине. Верхняя часть платья упала, обнажив ее до тонкой талии.

— Тебе нравится? — спросила она, беря свои груди в ладони.

— Если бы у меня были свободными руки… — пригрозил он.

— Наконец-то ты понял, что я имею в виду! А это ведь только начало. Посмотри на меня, посмотри на меня в зеркало. Посмотри на нас обоих — он вожделеет, она дразнит.

— Итак, ты признаешь, что дразнишь, — сказал он.

— Смотри в зеркало. Иначе представление прекратится.

Роман подчинился. Девушка в зеркале повторяла действия Оливии предыдущей ночью — она ласкала груди, но на этот раз все было естественно. Она не занималась смыванием краски. Она открыто играла сама с собой. Ее соски расправились и расцвели, они напряглись, упругие и желающие. Когда они полностью наполнились и выпрямились, она достала вазелин. Вскоре ее груди заблестели.

Роман застонал.

— Развяжи меня, Оливия. Дай мне дотронуться до тебя. Я буду нежным…

— Зеркало, — напомнила она ему.

Он думал, что его глаза просверлят дырки в зеркале.

— Ты разве не собираешься раздеться? Полностью?

Она помахала пальчиком, один из сосков мягко покачнулся.

— Нет. Не сегодня. Возможно, в другой раз.

— Что? В следующий раз, когда я выиграл для нас почти четверть миллиона долларов?

Одной рукой она удерживала его, а другой ласкала.

— У нас будет первая ночь, наш первый большой день, наша свадьба… Другие дни.

— Оливия!

Она приподняла грудь обеими руками, склонила шею и стала ласкать свой сосок.

— Оливия! Проклятая баба! Я возбужден до предела, а ты обещала…

— И я сдержу свои обещания. Будь терпелив!

— Ты знаешь, что я могу сорвать эти проклятые шарфы.

— И нарушить свое обещание? Думаю, ты не сделаешь этого. О'кей. Я не хочу быть злой и облегчу твои несчастья. Зеркало? Помнишь?

Оливия отошла от него. Он видел, как покачивая длинной спиной, она подошла к столику у кровати, затем медленно вернулась, преднамеренно играя грудью. Она принесла резиновую перчатку, из тех тонких, которые используют хирурги. Она легко надела ее на правую, всю в вазелине, руку.

— Видишь? — сказала она. — Девушка в зеркале сдерживает свои обещания. «Смотри, но не прикасайся», так? Смотри на меня, Роман, смотри. Смотри, что она будет с ним делать. Наблюдай за этой прекрасной женщиной и красавцем-мужчиной. Видишь, как они развращены?

Ее левая рука, тоже маслянистая, нашла «молнию» на брюках, расстегнула ее. Она пачкала брюки, но Роман ничего не сказал. Рука в перчатке залезла в брюки и освободила его, напряженного, настолько твердого, что ему оставалось или снять напряжение, или сломаться.

— Видишь, что она делает, Роман? Она его вытащила. Она называет его «членом», шлюха. Он большой, не так ли, Роман? Большой, горячий и твердый. Смотри, как рука обхватывает его, Роман? Как ты думаешь, что она собирается сделать?

Роман зарычал. Бедра у него дрожали, требуя, чтобы без промедления ее руки тесно обхватили его, но ее хватка была такой слабой, что первое же движение могло лишить его и этого сжатия. Но он не хотел этого.

А она освободила свои руки. Роман в отчаянии застонал.