Значков было не жалко. Не значки — главное. Главное, что завтра мы вольемся в боевой воинский коллектив. Как там нас примут?

— А это уже Афган? — спросил я аборигенов.

— Афган, — подтвердили аборигены, переглянувшись.

— А почему тогда не стреляют? — удивился я.

Аборигены снова переглянулись и заржали в голос:

— Ты что, же, думал, как переедешь Мост, так тебя сразу же бросят с красным знаменем высоту штурмовать?

Я и в самом деле представлял себе нечто подобное: полк, с развернутым знаменем берущий штурмом горы в которых засели духи.

— Успокойся, — посоветовали они, — война здесь по расписанию, а стреляют не каждый день. Даже не каждую неделю.

— Ну, ладно, мужики, — аборигены, собрав урожай значков, заторопились по своим делам, — отдыхайте. В полку вас уже ждут, не дождутся.

— Пойдемте, покурим, предложил я, когда они ушли.

Мы снова вшестером спрыгнули в пыль. Возле КАМАЗа прохаживался водитель — он был еще меньше прапорщика.

— Зря вы им значки отдали, — укорил он нас.

— Почему? Парням ведь на дембель?

— Это не парни. Это чмыри. Кому надо — тот себе значки всегда достанет. А они толкнут ваши значки дембелям. Значки в Афгане в цене. Тут их никому не дают, хоть и положено, поэтому комплект значков стоит двадцать пять чеков.

— Каких чеков?

— Обыкновенных — Внешпосылторга. В Афгане солдаты и офицеры зарплату получают не в рублях, а в чеках. У вас советские деньги есть?

У нас были советские деньги: у кого трешка, у кого пятерка.

— Можете выбросить, — презрительно посмотрел на деньги водитель, — или до дембеля сохранить. Тут они никому не нужны.

— А червонец? — сунулся я.

— Червонец? — водитель с сомнением покачал головой, — не знаю. Попробуй поменять. В некоторых дуканах обменивают советские стольники и полтинники. Может, и твой червонец обменяют. Хотя, вряд ли.

— Тебя как зовут? — Щербанич-младший предложил водителю сигарету.

— Меня-то? Васёк.

— А ты сколько служишь?

— Полтора. Скоро на дембель готовиться буду. Уже и парадка готова.

— Так чего же ты раньше значки у нас не попросил?! — изумились мы.

И в самом деле: быть у ручья и не напиться! Привезти в Афган полный кузов духов со значками за двадцать пять чеков комплект и не воспользоваться возможностью.

— А зачем мне? — не понял Васек, — я почти каждую неделю в Союзе бываю. У меня есть. Я их у погранцов на чарс вымениваю.

— А что такое чарс?

— Чарс? — усмехнулся Васек, — Скоро сами узнаете. Ладно, завтра рано вставать, идите спать.

— А ты где ляжешь?

— Как где? В кабине, конечно, у меня там и одеяло, и подушка. В первый раз, что ли?

Тут Рыжий задал вопрос, который волновал нас самого утра:

— Васёк, а что за полк-то?

Васек, казалось, не знал что ответить:

— Полк как полк. Горнострелковый. Обыкновенный полк.

— А мы воевать будем? — спросил я, затаив дыхание: мне очень хотелось воевать, чтобы «проверить себя».

— Воевать? — Васек усмехнулся, — навоюетесь, еще надоест.

— А полк в рейды ходит? — снова встрял Рыжий.

— Не в рейды, а на операции, — поправил водитель, — начиная с весны и по зиму, полк вообще на операциях, ну а зимой, понятно, реже выезжает. Ладно, мужики, давай спать.

Васек залез в кабину и стал устраиваться на ночлег. Мы снова залезли в пыльный кузов. Наши однопризывники, памятуя поговорку «солдат спит — служба идет», уже спали, и служба их в данный момент шла легко и беззаботно. Где-нибудь дома. А что еще солдат может видеть во сне? Дом, мать да любимую девушку. Сны с любимыми девушками — самые сладкие, вот только наутро надо идти стирать трусы.

Вскоре заснули Щербаничи и двое разведчиков, кроме Рыжего.

— Не спишь? — окликнул он меня.

— Не сплю. Думаю.

— За что? За жизнь?

— Нет. Я думаю о том, что «летать» нам еще целых полгода до наших духов.

— Каких таких «наших»?

— Ну, тех, которые придут нам на смену, и станут летать вместо нас, когда мы станем черпаками.

— А-а, — протянул он, — понятно. Только до них еще — как до Пекина раком.