Идти по этому «мирному», но стрёмному пути я не желал, предпочитая угодливости физическую расправу. Больше никто и никогда не просил меня о мелких услугах такого рода. А то, что Гена выписал мне в торец, то это — пустяки: даже кровь не пошла. Не в первый раз.

В тот день в самом начале декабря, когда я в глазах своего комбата упал в нравственную пропасть, ничего не предвещало моего бесславного падения. Небо с утра как всегда было ясное и самые проницательные авгуры не смогли бы прочитать по полету птиц над помойкой, что к их сплоченной стае скоро примкнет еще один помойник-губарь. Бодро и бдительно я, отдежурив ночь, утром лег отдыхать и был разбужен голодным дневальным: время подходило к обеду и пора было идти на заготовку. В палатке к этому времени закончилось офицерское собрание и офицеры вставали с кроватей и двигали к выходу. В палатке остались только офицеры управления батальона. Я продрал глаза и мыслями своими унесся в столовую, поэтому не заметил, что у офицеров непривычно серьезные лица и они, по-видимому, собирались у нас в палатке не ордена друг другу раздавать, а решали какие-то большие вопросы, которые, судя по их лицам они так и не решили. Мне до этого не было никакого дела.

«В конце концов, не я командую батальоном. Мое дело — взвод накормить».

Я глянул на часы:

«Блин! Десять минут до обеда! Мое место — возле штаба!».

Заполошный, я выскочил из палатки и рысцой полетел в штаб, на бегу застегивая ремень и пуговицы. На полпути я вспомнил, что забыл самое главное. Дело в том, что в столовой не выдавали ложек. На каждом столе стопкой стояли тарелки, на краю стола — кружки с компотом, казанки с первым и вторым, а ложек не было. Каждое подразделение брало их на операцию и забывало возвращать, поэтому начальник столовой раздал все ложки по подразделениям, чуть ли не поименно, и на этом вопрос был закрыт. Дежурные по роте, идя на заготовку, брали с собой лотки с ложками своей роты и дневальные раскладывали их по столам, присматривая, чтобы соседи не прихватили себе их на «про запас». С полпути я повернул обратно в палатку к вящему возмущению сержантов-дежурных, которые пришли к штабу заблаговременно. Уже и дежурный по полку вышел на улицу, чтобы вести в столовую заготовщиков, а сержант первого годя службы не соизволил придти на сбор к сроку.

— Давай быстрей!

— Тебя одного ждем!

— Бегом! — неслись мне в спину крики разгневанных дежурных.

И в самом деле: деды и черпаки стоят и ждут одного единственного духа.

Не порядок!

Я влетел в свою палатку с горящим взглядом, который прожектором высвечивал то место на полке, где лежали несчастные ложки, по рассеянности оставленные мной сиротливо лежать на своем обычном месте. Не замечая преград я рванул к ним, как вшивый в парилку…

…И споткнулся о чью-то ногу.

Шутка мне не понравилась: меня одного возле штаба ждут полтора десятка человек во главе с капитаном-дежурным! У меня может остаться без обеда целый взвод! Меня за это, разумеется, никто не похвалит, а со мной тут шутки шутят!

Я проследил взглядом куда уходила нога: кроссовка с синеньким скромным носочком уходила под брючину «эксперементалки», которую солдатам не выдавали. В эксперементалках ходили только офицеры и прапорщики, а солдаты ходили в хэбэ прямого покроя, у которых были брюки-бананы, а по случаю зимы все были переодеты в такое же точно галифе, какое носят в Союзе.

«Дурные у шакалов шутки», — зло подумал я, продолжая переводить взгляд на шутника.

Выше брюк шла куртка, на плечах которой были воткнуты капитанские звездочки. Из ворота эксперементалки выходила крепкая шея, которую венчала голова комбата.

Я замер и осмотрелся: в проходе между кроватями стояли офицеры управления и смотрели на меня с недоуменно-скорбным видом, будто я заявился к ним на похороны с бутылкой шампанского.

— Юноша, вы что, не видите, что стоят офицеры? — сдерживая себя в рамках воинской вежливости и почти ласково спросил меня Баценков.

— Виноват, товарищ капитан, — подумав секунду, промямлил я.

— Виноватых бьют. И плакать не дают, — мрачно заметил Скубиев.

«Подавился бы ты, товарищ капитан, своей мудростью и своими тупыми поговорками. Меня люди ждут!», — тепло подумал я о начальнике штаба.

— Может быть вы, юноша, соизволите испросить разрешения пройти, раз вам так приспичило? — все еще вежливо поинтересовался Баценков.

Мое счетно-решающее устройство сопоставило слова комбата с наблюдаемой обстановкой и речевой аппарат выдал:

— Да! Точно! Разрешите пройти?

Даже стало как-то легче на душе. Как все оказалось просто: нужно было всего навсего попросить у старшего по званию разрешения!

— А вас не учили в учебном подразделении, что при обращении к старшему, военнослужащий должен отдать честь, прежде, чем обратиться? — продолжал пытать меня Баценков.

— Чего? — не понял я куда он клонит.

— Копыто к черепу приложи, прежде, чем хавальник раскрывать, — совсем невежливо подсказал Скубиев.

— А-а! Это? — сообразил я и «приложил копыто» куда было указано.

Вот только с отданием чести у меня дела обстояли «не ах!».

Нет, в учебке на занятиях по строевой подготовке у меня никаких проблем с этим не было. Там, я делал все так, как того от меня и требовал устав: плечо с туловищем образовывало угол в девяносто градусов, хоть с транспортиром проверяй, предплечье направляло кисть точно в висок, ладонь была прямая, пальцы собраны вместе, большой палец — прижат к ладони. Бери и используй меня в качестве учебного пособия для новобранцев. Но, придя в войска, я пошел дальше в изучении тонкостей строевой подготовки. Я стал сопоставлять уже известные и совершенствовать возможные способы отдания воинской чести.