Для них это — откровение.

— Ну-у!

— Вот вам и ну! Я просто скажу: АК-74 — это оружие не солдата, а убийцы. Глупое подражание американцам, воевавшим против полураздетых вьетнамцев. А мы с какими партизанами, с каким безоружным народом собирались воевать? В настоящем бою с ним солдат наполовину безоружен. Можно больше патронов с собой взять, говоришь? Ну, скажи, на фига тебе больше патронов, если ни одним из них ты врага поразить не можешь?!

— Так зачем тогда его на вооружение приняли?!

— Не знаю. Могу думать только, что из-за нашей любимой доктрины общевойскового боя. В расчете на то, что воевать придется только в большой войне, где заранее все расписано и организовано. Бежит солдат с автоматом, а рядом пулеметы и пушки с минометами, да поспешают могучие танки! Сверху авиация летит, как на парад, бомбы кидать. Делать ну просто ничего не остается, кроме как отстреливать сумасшедших врагов, кто из окопов выскочит от всего этого в ужасе. Только туфта все это. Совсем другой оказалась моя война. Нормальной организации боя я не видел. Она проваливается. Поддержки нет. И в гробу солдат. А ему домой, к семье надо. Жить хочется! И на жизнь эту всем тем, кто сидит выше комбата, плевать! Ничему наши командующие за много лет не научились… Знали, что национализм — это непримиримый враг, что националисты ударят. Но вместо того, чтобы к этому готовиться, русские генералы и тираспольские полковники нас успокаивали. Рассказывали, как они уже со всеми договорились. Офицеров, таких как Костенко, кто тревогу бил, судить грозились. А потом — здравствуйте, я ваша тетя! У румын артиллерия и минометы на высотах, БТРы и БМП на всех дорогах, а нам суют в руки пукалки: нате вам автоматы, что весят меньше… Сами же — задний ход. За провал обороны никто не в ответе! Все пали за Родину! Слава героям! А хитрые п…расы живы и довольны. Мотай на ус, воин!

— Ну ты намалевал картину! — от такого попрания авторитетов удивленный миротворец переходит на ты.

— Картину?! А что, думаешь, в твоей российской армии не может случиться то, что произошло с нами? Я тебе не про живопись, а про жизнь и смерть… Ты ведь по городу ходил? Не заметил случайно, что приднестровские позиции разбиты намного сильнее румынских? Так спроси себя, какой ценой их удерживали и удержали? Чем за это, пока политики за рекой шушукались и каждый «лишний» ствол дать боялись, плачено?!

— Чего злитесь, я же не обидеть вас хотел, лейтенант!

— Я не злюсь. Я хочу, чтобы ты понял и прозрел сейчас. И увидел, как все здесь оказалось похоже на Отечественную войну. Когда у нас все было и все не там, где надо. Когда те, кто мог командовать, сидели в тюрьме, а кто не мог — командовали. Не надо прозревать потом, кровью в своих глазах и дырами в своей шкуре! Не для того нас с тобой рожали матери. Поэтому техника, полностью готовая к бою, должна быть на месте, в частях, а не в кармане у генералов, которые все раздумывают, применять ее или не применять. При таком подходе она гибнет не в бою, а на складах! Эта техника должна отвечать конкретным условиям боя и вооружению противника, а не выдуманной потребности тащить на солдатской заднице на полкило веса меньше! Захочешь жить, слона на горбу потащишь! А отвечать за то, куда и когда из нее стрелять, должен серый и небритый пехотный майор, а то и сержант. Вздорно думать, что они хуже и глупее генерал-майора, потому что сидят на передовой, а не в уютных штабах! И, самое главное, обманывать и зря успокаивать всех не надо. Нельзя казнить офицеров, которые в силу своего долга возражают и говорят об опасностях и ошибках. А иначе каждый раз будет, как здесь и как пятьдесят лет назад, когда немцы взводом пехоты и одной-двумя грамотно расположенными пушками уничтожали целые советские батальоны, а генералы по телефону бесновались: как же так, вас была тысяча человек с рогатками, а вы не справились с одним взводом с пушкой! Элементарной перестрелкой не в силах командовать, а под свои вселенские теории уже оружие подгоняют. Мы тебя облагодетельствовали, солдат! Теперь у тебя не просто рогатка, а с больно стукающим облегченным камнем!

Молчат.

— Из вас кто-нибудь потом в военное училище собирается?

Отвечают что да, конечно.

— Вот если поступите, вспомните мои слова. Там я, правда, не учился, но, как начался горбачевский бардак, стал искать военные учебники и читать. В книге по тактике, скажу, нашел все, за исключением этой самой тактики. Как действовать в условиях применения ядерного или химического оружия, там есть. Как выкопать ротный узел обороны землеройной техникой, тоже есть. Политподготовка, разумеется, разъясняется как важнейшая вещь для успеха в бою. Типовые схемы движения и атаки массой войск… А вот о том, как действовать, когда противник ни ядерного, ни химического оружия не применяет, какова обычная тактика пехоты, у которой просто ни черта нет — ни саперных машин, ни тяжелого оружия, ни заботливого командования, — там об этом не сказано. И о том, каковы конкретные особенности этой тактики в зависимости от местности, тоже ни гу-гу. Одни общие слова. На кой ляд мне знать про кубометры копания ротного узла обороны, если нет бульдозера и каждая лопата ценится, будто она из серебра? Зачем мне вся эта мудрость ученых генеральских голов, когда они не предусмотрели как раз того, что случилось: действий в самом обычном, а не вселенском конфликте, в условиях нехватки сил и средств, в условиях поражения! Тихой сапой вернулись к тому, за что получили в морду и потеряли миллионы жизней в сорок первом… Может, не везло мне с этими книгами, но из этой книжной тактики ничего здесь применить не пришлось. Учили меня те, кто раньше порох нюхал, а я поначалу еще обижался, возмущался, терпел… Прозрел только, когда дали нам румыны в хвост и в гриву! Теперь думаю: боже, сколько же я еще всего не знаю, сколько таких же, как я, неумелых по всем республикам и границам поляжет костьми…

Еще помолчали. На такой ноте обрывать разговор нехорошо. Угощаю их сигаретами, и, когда вновь спрашивают, как националисты били город артиллерией, отвечаю спокойно:

— Нет, этого я подтвердить не могу. Артиллерию средних и крупных калибров национальная армия в городе применять избегала. Грех напраслину возводить. Иначе был бы вообще ужас. Достоверно знаю всего о десятке выстрелов по жилым домам — и те либо по пустым, либо попали случайно. Ну, конечно, на Шелковом районе и в Борисовке, которые подальше от дорог и согласительных комиссий, они резвились круче, но про это я говорить не могу. Залпы слышал, но куда они ложились, не видел. А у нас все, что вы на Первомайской видели, натворили малокалиберные пушки, минометы-восьмидесятки и пулеметы густым огнем. Только крыша сверху провалена стодвадцатками, которые румыны тоже пускали в ход в самом крайнем случае. А мы, приднестровцы, не имея ничего, кроме автоматов, артиллерию применили бы с огромным удовольствием, да пушка была всего одна.

— Как одна, на весь город?

— На весь ли — не знаю, но на полгорода точно. И два миномета. Против двадцати четырех румынских…

В этих беседах российские солдатики всех нас, приднестровцев, называют гвардейцами. Так запало им в голову. Почему? Мы ведь не гвардейцы. И не увидеть уже нигде первоначальную приднестровскую гвардию, ее истекшие кровью, затравленные, расформированные и переформированные батальоны… Но дух гвардии пережил ее плоть. Он продолжает кипеть в нас, горячих осколках этой войны, на которой мы его нахватались. Мы не были гвардейцами батальонов Костенко и Воронкова, [65] но мы мечтали быть ими, равнялись на них. Наверное, этот дух еще продолжают чувствовать миротворцы, и, обращаясь к нам как к гвардейцам, они в чем-то правы…

Впрочем, долгие ночные разговоры с миротворцами не так уж часты. Чаще с ними перекидываются всего парой слов или подкалывают: «Так от чего и от кого там ваша Россия объявила независимость»?

Поздней ночью, вернувшись в комендатуру, поднимаюсь к себе в кабинет и ложусь спать на сдвинутых вместе столах, ногами к окну без стекол, на котором одна только перебитая в нескольких местах решетка. Все как месяц назад. Только было это в шести или семи кварталах отсюда, над головой там висел не простреленный Маркс, а какая-то засиженная мухами дешевая репродукция с цветами. Не было решетки, и рядом не ждала терпеливо своего часа противотанковая мина… Не такая уж большая разница… Все в жизни повторяется, как грязные столы перед разбитым окном. И на противоположных сторонах вражды столы эти, словно отражая друг друга, одинаковы.