— Ну и как?

— Что тебе сказать… Гостей тоже было много. Как эту смесь выпили, они у меня дома поотрывали на дверях все ручки, порвали на полах ковры, а один кадр чуть не выпрыгнул в окно. И какая-то сволочь тогда же принесла клопов! Они меня потом чуть не сожрали! Пришлось все облить карбофосом…

Жорж, Серж, Федя и Тятя разражаются искренним смехом. Потом Достоевский, утирая свою уже подобревшую рожу, выдает:

— Ну что ж, это будет повторный эксперимент!

Мы хлебаем праздничными, мельхиоровыми, жаль только нечищеными, ложками заму. Пьем самодельный ликер. Надо сказать, неплохо он вышел. Радует уже то, что не так приторен и вонюч, как спиртовой концентрат «Дюшес». Начинается приток приглашенных. Те, кто из первого эшелона, не могут надолго оставлять позиции, поэтому подходят по двое, по трое, минут пятнадцать посидят — и назад. В числе первых и почетных гостей прибывает артиллерия, коллеги Гриншпуна по более крупным калибрам Колосов и Дука.

— Бог войны! Где ты бросил свою пушку?! Сколько раз мы, ее родимую, помогали таскать! Ты не будешь забыт, пока наши воины до конца жизни будут потирать поясницу и вправлять геморрой!

— Дайте ему с собой пол-литра, пусть зальет нашей любимой женщине в ствол!

— Зря ты не дал Сержу прибор ночного видения! Сейчас бы куча народу пялилась бы в него на мулей! Нам бы досталось больше!

Колосов, улыбаясь, отмахивается от бурных приветствий:

— Не все вам масленица! Пострадал днем кто? Соседи! Их заявка на очереди первая! Покажите мне именинников! Скоро счастливцы смогут залезть под душ, принять ванну… Пока вся катавасия не начнется снова…

— А вот и Дука! Что с ним, что без него — скука!

— Ребята, бутыля от компота отдайте ему! Он в них мины с кабачками вперемежку солить будет!

Скупость невозмутимого, коренастого Дуки на слова и мины общеизвестна. Голос его минометов мы слышим гораздо реже, чем хотелось бы, несмотря на то, что помогаем перетаскивать их плиты и трубы чаще, чем пушку Колосова. Батарея никогда не ведет огонь дважды с одной позиции. Ее постоянно пытаются поймать и запретить горисполкомовские «комиссары», и нащупывают такие же кочующие минометы противника. В то время, когда мули регулярно обстреливали нас и здание штаба бендерской милиции на улице Шестакова, а минометы Дуки отвечали по ГОПу и Кинопрокату, про минометчиков сложили анекдот: «И чего это они без конца бегают со своими трубами, это что, тренаж? Нет, просто никак не найдут спокойный угол, за которым можно посрать! А с трубами-то чего?! Ну как же иначе? Ведь город теперь без канализации»…

Кроме перестреливающихся с Дукой молдавских батарей калибра восемьдесят два, которые прикрывают ГОП и Кинопрокат, есть еще помалкивающие, но грозные румынские стодвадцатки. Всего дважды они открывали огонь, но оба раза — с беспощадной точностью. Колосов, едва зашел, уже уходит. Ему говорят, чтобы присылал по очереди своих ребят. Заходит Гриншпун. Приветственно машу ему рукой. В ответ на многоголосые вопли он заявляет:

— Молчать, подхалимы! Москва ни вам, ни слезам не верит! Дайте жрать и где ваше пойло?

Леша направляется в наш угол. Теснимся, а он беззастенчиво орудует руками, через весь стол тащит к себе приглянувшуюся снедь. Утробно ворчит Достоевский, провожая злым глазом сытого ягуара последние сардины. При других обстоятельствах он хрястнул бы Гриншпуна по руке, не дожидаясь, пока тот влезет в банку. Аппетит у Алексея отменный, поглощает вовсю! А я уже наелся. Прислушиваюсь к своим ощущениям и решаю: еще минут пять посижу, может, еще чего из деликатесов съем, чтобы потом обидно не было, а затем пора и честь знать! Уже стемнело, минут пятнадцать, как на стол поставили свечку.

Бум! Бум! Раздается со стороны наших позиций у ГОПа. И снова: бум! Та-та-та-та-та! Треск автоматных очередей. Махнув рукой на прощание, стремительно, толком не поев и не выпив, уходит Дука. Хлоп! Хлоп! Хлоп-п! Это казаки гранатами из подствольников засыпают ничейные кварталы. Мы, внимательно прислушиваясь, сидим. Тр-рах! После ненавязчивого предупреждения с молдавской стороны о готовности применить минометы, перестрелка затихает.

— Гриншпун, не по твою ли душу мули лазили, днем вы там с Сержем и Эдиком как будто отличились? — спрашивает Али-Паша. — Надеюсь, позицию ты успел сменить, твой второй-то где?

— Может быть! — невозмутимо отвечает Леша. — Вернусь, проверю. А позицию я давно сменил. И перед тем как сюда идти, чучело там воткнул. Будто кто-то сидит в каске. Если по наши души шли, зря гранаты тратили!

Алексей жадно выхватывает напоследок здоровенный кусок и запихивает себе в рот. От этого голос у него становится гнусавым. С раздувшимися щеками лезет из-за стола.

— Ну, оглы, бымайте!

— Подожди, — тороплюсь за ним. — Я с тобой!

Смотрю на Али-Пашу. Он кивает. Чудненько! Пусть теперь самолично контролирует это сверхмощное застолье!

На лестнице Гриншпун останавливает меня.

— Давай покурим. Заодно проверим, что утихло. Спешить некуда!

Закуриваем, и он продолжает:

— Страсть не люблю шальных мин! Поганейшая вещь! Я бы с Дукой не смог служить, сколько их по нему перекидали!

— Да, омерзительная вещь, — поддерживаю разговор я. — Как, зараза, хлопнет, осколки уже осыпались, а стабилизатор еще летает! И залететь может, дрянь, в несколько углов и ям по очереди! Один раз у меня прямо мимо носа пролетел, я с тех пор на этот счет стал дерганый!