Ну и гусь же я лапчатый! Чуть людей под вражеский танк не вывел! Проехал бы он по нам и не заметил, что под гусеницами кто-то был… Ничего, время сейчас работает против румын и мулей! Обстановка продолжает меняться в лучшую сторону. Мы сидим на ступеньках и смотрим, как в наступающих сумерках очередной приднестровский отряд, следуя проверенным нами путем, движется еще дальше — на Ленинский. Мы же, по переданному от комбата приказу, пока остаемся здесь, помогать блокировать ГОП и обеспечивать безопасность дорог в южные районы города. Оттого, что кончилась неизвестность, впереди тоже есть наши и горотдел полиции скоро будет надежно окружен, душа снова начинает петь.

— Техники у них мало, — обсуждая вооружение проходящих, бросает Серж.

— День-два — и техника будет, — обнадеживает Мартынов. — Ты откуда родом, Эдик? — Вдруг спрашивает он.

— С Кубани.

— Казак, что ли?

— Нет. Просто родился там, а большую часть жизни прожил здесь. Сейчас забыто уже, а раньше много связей было меж Кубанью и этими краями. При царях Черноморское казачье войско отсюда на Кубань переселяли. С ним много молдаван на Кавказ ушло. Под городком моим родным до сих пор село есть, так и называется — Молдаванское. И под Новороссийском есть поселок Гайдук, а возле Анапы — село Аккерманка. Потом войны и голод отсюда народ через Украину на Кавказ гнали. Там все ж больше хлеба и работы было на больших стройках тридцатых-сороковых годов… А уж потом, в шестидесятые, люди сюда возвращались. В том числе и моя семья…

— Чего ж ты в менты, а не в черноморцы записался? Приняли бы на раз! — удивляется комод-два. В его представлении быть казаком явно престижнее.

— Да я и не думал об этом…

Серж презрительно фыркает. Ни дать ни взять кавалерийский жеребец, на которого посадили неумеху городничего. Сейчас еще и понесет…

— А я из Крыма, — продолжает разговор взводный. — Дядьку моего сюда послали служить, тут он на пенсию вышел. Ну, и я приехал с ним, ведь был он мне как отец… Серж — он такой же мигрант, николаевский, из столицы советских наркоманов. Поэтому такой худой и булки с маком любит безумно! Южный мы народ, пограничный. Вот и нашему поколению рубежи снова приходится защищать… Кабул, Сумгаит, Гянджа, все муслики хитрые… Теперь Бендеры… Тоже старая крепость турецкая! Никуда меня турецкая кровь от себя далеко не отпускает!

— Что, был у предков грех? — каверзно щурится Серж. Ему не очень-то понравилось про булки с маком. Мартынов не чувствует подвоха, кивает.

— Дважды! Первый раз — когда Крым присоединили и турки там свои гаремы бросили, а второй — прапрадед с русско-турецкой войны семьдесят восьмого года снова привез жену-турчанку.

— Так ты у нас не Паша, а паша, — с ударением на последний слог отпускает каламбур Серж. Голос у этого гнуса от удовольствия становится глумливым.

— Али-Паша Бендерский, — ни с того ни с сего ляпаю я.

— Почему?! — сверкнув глазами, поворачивается ко мне Серж.

— Потому что Бендеры.

Наглое Сержево жало расплывается в ухмылке. Взводный, уловив, что лирическим отступлением сделал промах, поднимается и говорит:

— Хватит бездельничать! Расслабились! Я тут, внизу, делами займусь. А вы оба — в общагу. Проследите, чтобы постоянно в сторону ГОПа и Ленинского кто-нибудь наблюдал! Соблюдать светомаскировку. Внизу выставить пост! И еще: телефонная связь по городу работает. Найдите телефонную книгу или узнайте у кого-нибудь номера, и с телефона на вахте свяжитесь с исполкомом, рабочкомом и другими центрами обороны. Эдик! Приказы выполнять будешь буквально, а не творчески. Специально для тебя довожу!

Тут из-за угла дома напротив в нашу сторону выворачивают несколько казаковатого вида личностей, распространяющих вокруг себя шум и гам.

— Младшой, пошли! С этими бабаевцами звездежа не оберешься! — решительно подкрепляет распоряжение взводного Серж.

— А кто они такие?

— Своих спасителей видел?

— Нет…

— И не увидишь! А это — казаки, которые видели, как вас спасали. Сейчас забьют тебе, как салаге, баки. Ничего, Али-Паша их быстро отошьет…

— Мартынов! Где Мартынов?! К комбату! — долетает до нас окрик издалека.

Наше возвращение вновь повергает в ужас едва успевшего отпиться валерьянкой коменданта. Его страдания растут с каждой новой открытой дверью. Остаток позднего вечера двадцатого июня проходит в расположении на постой и наблюдении за продолжающимся исходом населения Бендер. Но уходят не все. Во многих домах, и частных, и многоквартирных, люди остаются. Перед лицом неведомого будущего каждый решает сам, караулить ли свое добро в надежде на лучшее, попытаться вывезти его или же, бросив все, бежать. Мы знаем не больше их. Отвечать на одни и те же вопросы надоело, и мы стараемся не высовываться, пока рядом идут беженцы и снуют хозяева, пряча и вынося из домов самое ценное имущество.

Серж и Жорж перебрали и вычистили трофейный пулемет. Они еще раз ходили в кинотеатр, чтобы собрать разбросанные там патроны. Свой старый пулемет они отдали подольстившемуся к Сержу Гуменяре, который начал копировать манеру его поведения и вообще не прочь перебежать под его командование. Ради такого дела Гуменяра отдал им свою «муху». Поиски пожрать они начинают первыми и вместе. Приходится присоединиться, ведь не ели с утра, а ни полевых кухонь, ни подвоза сухого пайка не наблюдается. Постоянно вспоминается забытый в тираспольском кабинете горох со свининой, и от этого я чувствую себя все большим идиотом. Тащу за собой деда, чтобы он присутствовал при изъятии продуктов и видел, что ничего другого мы в комнатах не берем. Кроме случайно увиденного мною старого бинокля, который реквизируется по военной необходимости. Серж и его подхалимы такие условности считают лишними. В отношении расположенного на первом этаже соседнего дома магазинчика не церемонится вообще никто. Государственное — это наше. Страна сдохла, но ее труп мы, в надежде реанимировать, защищаем.