— Сергей! Прекрати сейчас же! — рыкаю на него я.

— Отставить прекратить! — в пику мне отзывается из угла окосевший Серж. — Сломается — пойдет и выбросит! Мой тезка — он не из сопливых!

Это я, значит, из сопливых. И Али-Паша, стервец, молчит, не вмешивается, хоть Серж полез не в свое дело. После короткой размолвки с мордобоем Гуменюк продолжает клеиться к бывалому командиру второго отделения. Ведь я-то — не «афганец», а значит, не авторитет. Второй раз крикнуть на него — значит вызвать ссору и мой приказ все равно не будет выполнен. Отступить тоже стыдно.

— Ну-ну, говорю, покровители, смотрите, чтобы не было, как в Парканах!

В ночь на двадцать первое июня в Парканах при погрузке оружия для обороны города взорвалась машина с боеприпасами. Двадцать шесть человек погибли на месте. Сначала подумали, что это была атака молдавской диверсионной группы. Но все оказалось проще. В погрузке участвовал прапорщик из гарнизона Бендерской крепости, поведение которого и стало причиной беды. Вышло это так.

Во время нападения на Бендеры солдат российского гарнизона, несмотря на идущие вокруг перестрелки, долго продолжали держать в крепостных казармах. Они все еще сидели там, когда в город вошла колонна румынско-молдавских войск, и Бендерский батальон гвардии ПМР «принял» ее в дорожных изгибах между Солнечным микрорайоном и Борисовкой. Следующим опасным местом по ходу движения молдавской колонны было дефиле между зданиями центра города на юге и валами крепости на севере. В крепость уже проникли бойцы Костенко во главе с капитаном Котовым, открыв оттуда огонь. Переж крепостью наступающую колонну обстреляла БМП-2, одна из немногих боевых машин. Прибывших с восточного берега на помощь защитникам города. Поэтому националисты решили, что российская армия не соблюдает нейтралитет, и, опасаясь за свой фланг и тыл, ударили по крепости гаубичным и минометным огнем. К тому времени российские командиры спохватились и подняли солдат на построение. А тут мины и снаряды рвутся. Один попал прямо в строй. Падение тяжелого снаряда в строй людей… Кто хочет себе это представить, пусть попробует! После этого ошалевшие россияне спешно готовились к обороне. Вооружались, наподобие Гуменяры усики гранатам разжимали. А потом больной на голову от ужаса, от увиденных им клочьев разорванного человеческого мяса, прапор с такой гранатой в кармане затесался на погрузку. Граната у него выпала, чека вылетела… и поминай, как еще один взвод на перекличке звали.

— Что, струсил?! — ехидно спрашивает Серж. Это уже прямое оскорбление.

— Я не струсил, — зло отвечаю ему. — Просто не люблю дураков. Пошли вы все на х… с вашей гранатой, а я посмотрю, где бойцы, которых ты час назад за бухлом отправил, к-командир! В это последнее слово вкладываю все свое презрение к человеческой личности Сержа и поднимаюсь на выход.

— Давай, вали, мент!

Хлопаю дверью. Мерзавец! И Али-Паша, гад, туда же! Отхожу, сажусь на лестнице внизу и громко от злости ору: «П…расы!» Словно в ответ, раздается взрыв. Мать их перемать!!! Подскакиваю как ошпаренный и мчусь назад. С ноги распахиваю дверь. Комната — как раскопанный муравейник. Серж и Гуменяра так и лежат, выпучив свои тупые зенки, каждый в своем углу. Али-Паша, хромая, вертится посередине у столов. Остальные хором ругаются. Злее всех выглядит склонившийся над Сержем Жорж.

— Ты, мудак! — ревет он. — Тебя кто просил хавальник раскрывать?! Забирай своего п…раса, гранатометчика хренова, и целуйтесь, педики, сколько влезет! Чепе на чепе! Хватит!!! Я от вас… Да я вообще к Горбатову уйду!!!

— Обезьяна! — кричит на Гуменюка Кацап. — На словах — орел! А как что-то руками сделать — обезьяна!!!

Выясняется следующее: проволока у Гуменяры в руках сломалась-таки. И этот ухарь, вместо того чтобы выйти из комнаты и кинуть гранату подальше в руины, бросил ее в окно! А над окном — карниз с лохмотьями, оставшимися от занавесей. В них граната запуталась и упала на подоконник, прямо под ноги Али-Паше. И уже этот турок ногой спихнул ее на улицу. Тут она и взорвалась. Взрывом Паше слегка ушибло ступню и оторвало каблук. Несколько осколков ударило в потолок. Отразившись от него, они покорябали дверь и стену, а один попал в каску, которую Тятя случайно держал над собой. Если бы не каска, ранило бы или убило хорошего человека! А я? Если бы на улицу сразу выскочил, то непременно попал бы под эту дулю!

Нет нужды кричать о своей правоте. Она очевидна. Вместе с переобувшимся взводным, который раскаивается, но вслух об этом не скажет, идем встречать посланных Сержем гонцов. Туда прошли — нет бойцов. Возвращаемся. Куда они провалились?!

— Стой, — хватает меня за рукав Паша.

Вот наши бойцы, под стеночкой. Один сидит, наклонив голову на грудь, второй в умиротворенной позе лежит рядом. Тут же бачок, который они взяли для эссенции. Но почему он валяется на боку? Пьяны?! Подходим к ним.

— Амбец!!!

На бачке множество пробоин. Земля под ним липкая от вытекшего концентрата. Противный запах дюшеса. Кровь. Отшатываюсь, и вот оно — в полутора метрах перед трупами и стеной — мелкое, размером с тарелку углубление от разорвавшейся мины.

Паша поднимает поникшую голову сидящего, на груди которого обмундирование пропитано кровью. Все лицо и шея порваны. Глаз нет. Не надо на такое смотреть. Тот, что лежит, поражен осколками в грудь и живот. По всему, сели выпить и не услышали мину. Хотя, говорят, что «своей» не слышно…

— Кончилось наше последнее пополнение! — выдыхает Али-Паша. — Ни одного не осталось!

— Как ни одного?!

— Двое убиты, двое контужены, трое раненых. Один струсил, отправили его позавчера назад по непригодности… Все…

— Взводный! Ты Сержу давно друг, воевали вместе… Но он зарвался! Несет его! Не в том суть, сколько он духов и румын убил! Сколько нас во взводе осталось? Шестнадцать?! Не можем мы больше нести дурных потерь! Нельзя было их одних посылать! И чего он вечно не в свое дело лезет?! Гуменюк с его подачи почти перестал подчиняться!

— Этого больше не будет! — решительно заявляет Али-Паша. — На шею сел! Нет на войне любимчиков! Ни ему, ни тебе в них не ходить!

— А я никогда и не набивался!

— Не будет больше такого никогда! — сумрачно огрызается Паша. — Я сказал!

Фить-фить-фить!

— Ложись!

Куда, к черту, ложись?! Рядом с этими?! В три прыжка сваливаемся в находящееся поблизости углубление при входе в полуподвал.

Тр-рах! Фить-фить-фить… Тр-р-рах!

Пересидеть бы, но не получается. Вблизи нашего участка вновь разгорается бой. Встревоженные разгромом «Дружбы» наци средь бела дня послали еще не выспавшийся ОПОН в атаку на здание детского сада на улице Горького, которое спроворились занять бойцы ТСО. Бой идет долго. Стрельба расползлась так, что хрен его разберет, за кем остался детский садик. К пяти часам все чаще накатывается грохот со стороны района шелкового комбината. Третье орудие молдавской батареи стреляет вдоль улицы Некрасова, четвертое подает голос от Кинопроката. Потом приходят вести: горят пятнадцатая школа и биохимический завод… Весь остаток дня и ночь мули продолжают кидать мины.