– Сделайте одолжение, это в настоящем случае даже может быть вам полезно. А что зуб?
– спросил он Гольца немного погодя.

– Совсем замолк, - улыбаясь, отвечал Гольц.

– Ну теперь вату-то вон и наливайте рюмочку. Рекомендую - anticholericum.

– Не рано ли будить?

– А уговор? Червь! наливай и подавай лекарство.

Гольц выпил, и через минуту приятная теплота пробежала по телу.

– А мне можно червяка-то заморить?
– робко проговорил Сидорыч.

– Мори, - отвечал Богоявленский, - да ведь у меня ты его не заморишь, а только раздразнишь.

– Редкостнейший, можно сказать, у вас, Иринар Иванович, опрокидант, - воскликнул Сидорыч, осушив полную рюмку.

– Ведь вот, даром что червь, - сказал Богоявленский, указывая на Сидорыча, - а тоже одного с нам. поля ягода. Отлично учился, да своего-то запасу больно скудно и тот на шкалики разменял. Вот и вышел червь-ничтожество.

– Это вы сатиру Персия вспомнили: "Ex nihilo nihil, in nihilum nil posse reverti" {Ничто не может возникнуть из ничего и нельзя обратить его в ничто (лат.)}, - продекламировал Сидорыч.

– Молодец червь! Удивительная у него память!
– обратился Богоявленский к Гольцу.
– Только заведите, так и засыплет цитатами. Ведь чем дороги древние? Вон за него даже думают. Так сболтнул, а возражение во второй половине стиха вышло превосходное. Коли ничто не может обратиться в ничтожество, стало быть, и Сидорыч не nihil {ничто (лат).}.

– Как вы это прекрасно повернули!
– вставил Гольц.

– А между тем вам пора лекарство принимать.

– Не много ли будет, я право… - мямлил Гольц.

– Полноте, вы мужчина, да еще бывший бурш. Вспомните-ка старину.

– Да, да, точно. О!
– отвечал Гольц и осклабился, поддаваясь набегающему на него веселью.

– Червь, repeticio! {повторенье (лат.).}

– Est mater studiorum {мать ученья (лат.).}, - докончил Сидорыч, наливая Гольцу рюмку.

– Вы, верно, еще не забыли по-латыни?
– спросил Гольца Богоявленский.

– О, да! о, да! Я очень. Ви продолжайте, я с большим удовольствием.

– А все-таки, - перебил Богоявленский, - я хотел вам попенять; я постоянно наблюдаю за вами. Вы слишком углублены в самого себя. Это, с одной стороны, делает вам честь: истинная мудрость сосредоточенна, а с другой - угрожает апатией. Положим, вы ни у кого не бываете из этих лоботрясов.

– О, ви совершенно правду! Я никуда и ни к кому, - воскликнул Гольц, явно обрадовавшись случаю вставить слово.

– Я тоже у них не бываю, - продолжал Богоявленский, - но ведь у нашего брата ничем не заморишь потребности созерцания. Мы не перестаем, как говорит Цицерон, ardere studio veri reperiedi {пылать желанием открытия истины ‹лат.›. {Примеч. А. А. Фета.)}, и поэтому-то нам, людям науки, не следует забывать друг друга. Вспомните, много ли со школьной скамьи вам пришлось встретить людей, способных понять и оценить вас; а ведь все, что нас окружает, - филистерство.

– Ах, право, как вы все это прекрасно! Это я тоже и вспомнил; в Горацие есть: "Odi profanum" {"Ненавижу непосвященную" (лат.).}. Мене очень, очень приятно. Я бы здесь у вас, только мене пора на слюжба.

– Куда вы так спешите? Дело не медведь, в лес не убежит, - возразил Богоявленский.
– Червь! как это там у Горация про службу-то сказано!

– Quis post vina gravem militiam aut pauperiem crepat? {Кто вспомнит за вином про службу с нищетою? ‹лат.› {Примеч. А. А. Фета.)} - скороговоркой отхватал Сидорыч.

– Нет, право, мене очень приятно, но мене пора. Теперь до парк все сухо, - сказал Гольц.

– Пожалуй, и сапоги ваши пообвяли. Сбегай в кухню да принеси-ка их, - обратился Богоявленский к Сидорычу, - что с вами делать, коли вы такой ретивый.

Обуваясь, Гольц отвернулся к другому окну и, пошарив в кармане, приготовил ассигнацию. При прощании, взяв Богоявленского за руку, он незаметно вложил в нее бумажку.

– Это что такое?
– воскликнул Богоявленский.
– Это вы уж, пожалуйста, оставьте. Я и с своих лоботрясов никогда не беру, а вы collega. Это даже обидно. А вот посошок на дорожку я вам отпущу. Налей-ка рюмочку, - сказал он Сидорычу.

Гольц было замялся.

– Нет, уж как угодно, лечение должно быть окончено. Тут кабалистика есть. Больше и просить не стану.

{* Пить больше трех, боясь раздору, // Нагии грации претят ‹лат.›. (Примеч. А. А. Фета.)}

Гольц выпил и со словами: "очень, очень много благодарю" - вышел из комнаты. Проходя по тротуару, пред окном, он приподнял фуражку и снова раскланялся с Богоявленским.