Это слишком поздно.

Ну что ж, придется воспользоваться «Доджем». В его распоряжении вся ночь. Если гнать вовсю, можно успеть до рассвета.

После того как они насладились кофе и бренди, Джошуа проводил Тони и Хилари в комнату для гостей. Здесь была ванная, и это было довольно далеко от его собственной спальни. Комната оказалась просторной и в то же время очень уютной, с широкими подоконниками и огромной кроватью на четырех толстых ножках.

Пожелав Джошуа спокойной ночи, они закрыли дверь и задернули шторы, чтобы безглазая ночь не пялилась в окна. Вместе приняли душ, чтобы немного снять усталость. Оба переутомились и мечтали только об освежающих, безгрешных струях – как в отеле близ аэропорта в Лос-Анджелесе. Но когда Тони намылил Хилари груди, ласковые, ритмичные круговые движения его рук вызвали в ее теле трепет и вибрацию. Тони взвесил их на ладонях, и соски ожили. Встав на колени, Тони вымыл Хилари живот, длинные, стройные ноги и ягодицы. Весь мир для нее сосредоточился в одной точке, свелся к нескольким потрясающим зрительным, слуховым и осязательным ощущениям: исходящему от мыла запаху сирени; шуму низвергающейся воды; клубам пара, рождающим прихотливые образы; блеску собственной кожи; разросшемуся от ее прикосновений до невероятных размеров мужскому органу. Выйдя из душа, они забыли об усталости и отдались всепоглощающей страсти.

Лежа рядом с Хилари на королевском ложе на четырех ножках, при мягком свете ночника, Тони целовал ее глаза, нос, губы, подбородок, шею, набухшие соски.

– Скорее, – попросила она и вся открылась для него.

– Хилари, – прошептал Тони, входя в нее. – Милая, милая Хилари.

Они быстро синхронизировали ритм. Она гладила его спину, очерчивая контуры мышц. Никогда еще Хилари не чувствовала себя такой живой и полной сил. Через несколько минут у нее начался оргазм; она думала, что никогда не остановится.

Тони также чувствовал неповторимость связавших их уз. Они растворились друг в друге, став чем-то большим, чем сумма двух половинок. Хилари поняла, что это уже навсегда, впервые с момента их встречи поверила, что может положиться на него, как ни на одно другое живое существо. И что она больше никогда не будет одна.

Потом, лежа рядом с ней под одеялом, Тони попросил:

– Расскажи мне про шрам.

– Хорошо. Теперь я могу это сделать.

– Ты была ранена?

– Да. Мне было девятнадцать лет, я жила в Чикаго и вот уже год как окончила колледж. Работала машинисткой и копила деньги на свою квартиру. А пока ее не было, платила за комнату Эрлу и Эмме.

– Кто это?

– Мои родители.

– Ты звала их по имени?

– Я никогда не считала их отцом и матерью.

– Должно быть, они тебя обижали, – сочувственно произнес Тони.

– Всеми доступными способами.

– Если тебе не хочется рассказывать…

– Хочется, – ответила она. – Впервые в жизни. Потому что я встретила тебя, и это искупает все прошлые страдания.

– Я вырос в бедной семье, – сказал Тони, – но мы любили друг друга.

– Тебе повезло.

– Мне очень жаль тебя, Хилари.

– Это уже позади. Они давно умерли, и мне давно следовало бы изгнать из себя воспоминания, как изгоняют дьявола.

– Расскажи мне все.

– Я вносила квартплату – несколько долларов в неделю. На эти деньги они покупали спиртное. Остальной заработок я откладывала. Не так уж много, но в банке набегали проценты. Я обходилась почти без обеда. У меня была одна светлая мысль: заработать на квартиру. Пусть даже такую же – с темными тесными комнатенками, неисправной канализацией и тараканами, – лишь бы подальше от Эрла и Эммы.

Тони поцеловал ее в щеку, а потом в краешек губ.

– Наконец я накопила достаточно и была готова переехать. Еще один день, еще один взнос – и я обрету свободу.

Хилари вся дрожала, и Тони крепко обнял ее.

– В тот день я вернулась с работы и пошла на кухню. А там Эрл целился в Эмму из пистолета. Прямо в рот. Она застыла, прислонившись к холодильнику.

– Господи!

– Ты знаешь, что такое белая горячка?

– Конечно. Это в первую очередь галлюцинации. Приступы безотчетной ярости. Так бывает у хронических алкоголиков. Они становятся жестокими и непредсказуемыми.

– Эрл начал выкрикивать что-то о гигантских червях, которые будто бы вылезают из стен, обвинил в этом Эмму – мол, это она их на него напустила. Требовал, чтобы она прогнала их. Я пыталась его урезонить, но он и не думал слушать. И наконец спустил курок.

– Господи Иисусе!

– Я видела, как ей размозжило голову.

– Хилари!

– Мне необходимо выговориться.

– Я слушаю.

– Я бросилась бежать. Я знала, что, побеги я по коридору к выходу, он выстрелил бы мне в спину. Поэтому я юркнула за угол и побежала в свою комнату, заперла дверь, но он выстрелом сорвал замок. Теперь он уже был уверен, что это я выпустила червей. Он ткнул мне в живот раскаленной кочергой.

– А почему он больше не стрелял? Что тебя спасло?

– Я всадила в него нож.

– Откуда он взялся?

– Я хранила его у себя в спальне с восьмилетнего возраста. И никогда до тех пор им не пользовалась. Но я всегда знала, что, если однажды их свара перейдет в смертоубийство, мне придется зарезать их, чтобы спасти свою жизнь. И вот в тот самый момент, когда Эрл приготовился нажать на спуск, я вонзила в него нож. Рана оказалась не опаснее моей, но его испугал вид собственной крови. Он выскочил из спальни и снова устремился на кухню. А там начал палить по Эмме, вопя, чтобы она велела червям убираться восвояси. Он разрядил в нее всю обойму. Тогда я выбралась из своей комнаты и стала красться к выходу. Но у него было еще несколько коробок с патронами. Он перезарядил пистолет, и я кинулась обратно. Приставила к двери комод и стала ждать помощи, надеясь, что она придет раньше, чем я истеку кровью. Эрл продолжал вопить что-то о червях, а потом о гигантских крабах. И все время стрелял в Эмму, пока не израсходовал все патроны. От нее осталось одно кровавое месиво.