Я, естественно, отказался — возвращаться в море я намеревался, только если уже не останется другого выхода.

Вопрос, как мне жить дальше, волновал меня не на шутку. Как бы там ни было, становиться местным Симоном Кольтом и осчастливливать этот мир автоматом Калашникова или чем-нибудь из изделий, которые изготовлял мой завод, я не собирался. Пожалуй, с моим опытом я вполне мог заняться… ну, например, торговлей хотя бы бакалейными товарами.

Но к торговле меня никогда не тянуло.

Впрочем, со всеми своими умениями умереть с голоду мне было бы трудновато. Однако на этот раз они не пригодились, зато неожиданно меня выручила моя память. Еще в институте все завидовали моему умению без труда запоминать наизусть заумные определения и формулы и цитировать слово в слово абзацы. При известном напряжении я мог восстановить в памяти любую прочитанную книгу или увиденный фильм.

Более-менее ознакомившись со здешней развлекательной литературой и кино, я подумал, что, пожалуй, в данном жанре кое-чего не хватает.

Я купил у букиниста учебник по составлению сценариев и через месяц с небольшим представил свое первое произведение владельцу полоцкой кинофирмы «Молния»…

Потом был неожиданный для меня самого успех, гонорар, приятно изумивший меня, заказ на новый сценарий… А в промежутке — знакомство с Марите.

Наше авто остановилось у ресторана «Медведь» — заведения мне хорошо знакомого, излюбленного места столичной богемы.

Народу было еще не много. Найдя столик на двоих, мы устроились за ним.

— Что прикажете, экселенц? — с польским акцентом спросил подошедший метрдотель. Я тут был всего раза три, но тутошний персонал отличается редкой памятью на клиентов.

— По выбору заведения, — коротко ответил я.

В ожидании заказа я созерцал рубиновые искры, бросаемые свечами, в бокале «Карпатского лала». Потом статная девица подкатила никелированный столик, на котором на фигурной хромированной решетке в пламени спиртовой горелки румянился косулий бок, и начала быстро и ловко сервировать столик. Я принялся за еду.

В ресторан ежеминутно прибывали посетители, одетые кто в подобие просторного кафтана и короткие сапожки, кто в нечто среднее между сюртуком и френчем. В отличие от моего мира, где преобладали однотонные костюмы, тут одевались ярко и пестро. Только платья на дамах были почти таких же фасонов, с такими же декольте. Мужчины без галстуков — эта деталь одежды здесь была не известна.

Зато многие щеголяли разнообразными шарфами — шелковыми и батистовыми, иногда свисавшими почти до пола, самых ярких расцветок и сочетаний: багряных, оранжевых, ядовито-зеленых…

В основном гости были заняты истреблением всевозможных блюд.

Заиграл оркестр. Музыка тут тоже отличалась заметным своеобразием.

Рваные, словно нарочито аритмичные, лишенные привычной гармонии мелодии напоминали скорее что-то восточное или арабское. Тут всего пять нот, и изобрели их в Турции.

Марите появилась у моего столика словно ниоткуда — еще минуту назад ее в зале не было.

— Ты, как всегда, вовремя, дорогая, — поприветствовал я ее.

Она, целомудренно чмокнув меня в щеку, устроилась рядом.

Я смотрел на Марите, и, как всегда, мне не хотелось отрывать от нее взгляд. Я любовался ею. Избитая фраза, смысл которой я понял только здесь и сейчас.

Темные пышные волосы, спадавшие на плечи и ниже, белоснежная атласная кожа, черты лица словно вышли из-под кисти великого художника, фигура, достойная богини… А под черными бровями — синие глаза. И не обычного, чуть блеклого оттенка, которые можно увидеть нередко, а яркие, ультрамариново-синие — той глубокой синевы, что в полумраке спальни кажется непроглядной ночной темнотой.

Нет, как бы то ни было, этот мир преподнес мне чудесный подарок — возможность любить такую женщину и быть ею любимым.

Пусть не первая красавица мира, и, может, даже не из первой сотни. Но из первой тысячи — точно. Марите Кодукайте-Королева, не имеющая, разумеется, представления, что имеет полное право на фамилию Кирпиченко, и даже на российское (а то и еще какое — кто там знает, что теперь у меня дома) гражданство.

За соседним столом, где сидели больше двадцати человек — все мои шапочные знакомые, — провозгласили тост за процветание отечественного кинематографа и дальнейший рост числа снимаемых турбокартин (так тут еще называли фильмы).