— Африканские фиалки, — сказал я.

— Благодарю вас. — Она, казалось, ждала от меня слов, которые дали бы ей основание броситься в атаку. Я промолчал, но это не составило никакой разницы. — Ей бы не следовало бить его, верно?

— Что-о?

— Не следовало бы бить его, верно? Если она хочет его сохранить.

— Не будьте смешной.

— Сковородой. Сбоку по голове. Шесть лет назад, верно? У Джима всегда были подозрения. И не так уж редко в последнее время. Не там, где видно, этот урок она выучила. Бьет его по спине. Старческое слабоумие, если хотите знать мое мнение. Надо бы отправить ее куда следует.

— Кто вам это сказал?

— Уж во всяком случае, не она. — Элси свирепо поглядела на меня и закурила новую сигарету.

— Моя мать…

— Верьте чему хотите. — Бесспорно, она не пыталась представить себя в наилучшем свете. Но, собственно, зачем бы? Это ведь не было собеседованием перед устройством на работу. Когда она проводила меня до двери, я машинально протянул руку. Она коротко ее пожала и повторила:

— Вы не бросаете то, что вам нужно.

Я сказал моей матери:

— Мам, ты когда-нибудь била папу?

Она мгновенно определила мой источник.

— Вот что несет эта стерва? Можешь сказать ей от меня, что мы с ней встретимся в суде. Ее надо бы… извалять в дегте и перьях, или в чем они там их валяют.

Я сказал моему отцу:

— Пап, возможно, это глупый вопрос, но мама когда-нибудь тебя била?

Его взгляд остался ясным и прямым.

— Я упал, сынок.

Я отправился в медицинский центр и поговорил с энергичной женщиной в широкой плиссированной юбке, от которой исходил запах высокой принципиальности. Она начала работать там после того, как доктор Ройс ушел на покой. Медицинские карты, естественно, были недоступны: если есть подозрение на плохое обращение, она будет обязана поставить в известность социальную службу, мой отец обращался по поводу ушиба при падении шесть лет назад, ничего подозрительного ни до, ни после. Какие у меня свидетельства?

— Что-то, сказанное кем-то.

— Ну, вы знаете, что такое деревни. Или нет? Что за кто-то?

— Ну, кто-то.

— Вы считаете свою мать женщиной, способной на плохое обращение с вашим отцом?

Плохое обращение, плохое обращение. Почему не сказать «избивать», «колотить», «ударять по голове тяжелой сковородой»?

— Не знаю. Как можно это определить? Прочесть фамилию изготовителя, отпечатавшуюся сзаду наперед на лбу моего отца?

— Очевидно, все зависит от симптомов пациента. Если только член семьи не сообщит о возможных подозрениях. Так вы сообщите о них?

Нет, я не думал обличать мою восьмидесятилетнюю мать в подозреваемом нападении на моего отца, полагаясь на слова женщины шестидесяти с лишком лет, которая то ли спит, то ли не спит с моим отцом.

— Нет, — сказал я.

— Я мало видела ваших родителей, — продолжала доктор, — но они… — она помолчала, подыскивая нужный эвфемизм, — … они образованные люди?

— Да, — ответил я. — Да, мой отец получил образование шестьдесят… нет, больше, лет тому назад, как и моя мать. Я уверен, это много им помогает. — Все еще в сердцах я добавил: — Кстати, вы когда-нибудь прописываете «виагру»?

Она поглядела на меня так, словно окончательно удостоверилась, что я всего лишь источник неприятностей.

— За этим вам следует обратиться к собственному врачу.

Когда я вернулся в деревню, меня сковала внезапная депрессия, будто это я жил там и уже устал от этих зазнавшихся перекрестков с их мертвой церковью, свирепой автобусной остановкой, бунгало в стиле шале и дорогой лавкой, где есть все необходимое. Я полавировал на своей машине по полосе асфальта, преувеличенно именуемой магистралью, и увидел в глубине сада моего отца, трудящегося во фруктовой клетке, нагибаясь и подвязывая. Моя мать ждала меня.

— Джойс Стерва Ройс, они вполне заслуживают друг друга. Парочка тупиц. Разумеется, это отравляло всю мою жизнь.

— Ну хватит, мам.

— Не сметь на меня нукать, молодой человек! Прежде доживи до моего возраста. Вот тогда ты заработаешь такое право. Это отравляло всю мою жизнь. — Она не допускала никаких возражений; и она заново утверждала себя как родительницу.

Я налил чашку чая из чайничка у раковины.

— Он перестоялся.

— Не важно.

Навалилось тяжелое молчание, и вновь я ощутил себя ребенком, ищущим одобрения или хотя бы старающегося избежать выговора.

— Мам, ты помнишь Тора? — неожиданно для себя спросил я.

— Что помню?

— Тора. Когда мы были детьми. То, как машина ездила по всей кухне. Имела собственное мнение и всегда устраивала наводнения, помнишь?

— Я помню «Хотпойнт».

— Нет. — Почему-то мне обязательно требовалось расставить все точки над «и». — Я помню Тора. Очень гремел. С толстыми бежевыми шлангами.

— Этот чай невозможно пить, — сказала моя мать. — И кстати, пришли мне назад карту, которую я тебе дала. Впрочем, нет, просто выбрось ее. Остров Уайт, тупица. Штучки-мучки. Понял?