Шрифт:
Последние слова потонули в громовом эхе резкого звука.
— До свидания, друзья! — закричал Крес, выключая гостевой канал.
Башня задрожала, и на боковых экранах возникли озабоченные лица тасманского и кергуэленского операторов.
— Внезапный ураган? — поспешно предположил Крес.
— Да, на высоте около пяти километров, — ответил тасманец.
— Отлично! Это не нарушит режим операции, — удовлетворенно сказал Крес.
— Надо снять жесткость башен. — И тасманец закрепил свои предохранительные лямки.
Крес повторил его действия и нажал на большой красный рычаг.
Вибрация прекратилась.
Подобно спелому колосу ржи, башня нагнулась, припадая к земле, качаясь упруго надо льдами, смутно белевшими сквозь мглу бури.
Оператор приспособил свое сиденье к наклону башни. На неукрощенной ледяной шапке Антарктики такие внезапные бури продолжались недолго.
Крес усилил подачу направляющего тока и терпеливо ждал окончания бури, стараясь представить себе людей прошлого, первыми проложивших дороги в космическое пространство, и тех первых устроителей общества, которые начали предвидеть и покорять до этого неустойчивую и неопределенную судьбу человечества Земли.
АФАНЕОР, ДОЧЬ АХАРХЕЛЛЕНА
Пламя убогого костра мерцало. Огромная равнина — рег Амадрор, обдутая, казалось, до последней пылинки, все же доставляла ветру достаточно песку, чтобы подпортить скромный ужин. Маленький лагерь геологов прижался к склонам песчаных холмов на краю сухого русла уэда.
Топко шелестели, напевая звонкую и унылую песню, пучки сухого дрина — жесткого злака Сахары. По склонам дюн с заметным шуршанием скатывался песок, смешанный с кристалликами гипса. Шестеро людей растянулись вокруг костра в одинаковых позах, прикрыв лицо от ветра кольцом рук. Только один, закутанный в просторные складки темной одежды, лежал на животе в свободной позе, высоко подперев голову, и смотрел не мигая в темную даль над костром. Отблески слабого пламени плясали в его больших темных глазах, едва различимых под покрывалом, надвинутым на лоб и закрывавшим рот. Узкая рука с длинными пальцами лениво перебирала застежки седельной сумки, подложенной под голову.
Другая небрежно держала сигарету высшего сорта.
— Тирессуэн! — окликнул его низкорослый плотный человек в защитной рубахе и шортах. — Будет ветер ночью? Надо ли ставить палатки?
— Не надо, капитан, — ответил Тирессуэн, — ветер утихнет через час.
Капитан удовлетворенно хмыкнул и щелкнул портсигаром.
— Почему ты так уверен? — спросил юноша, лежавший рядом, поднимая угловатые брови и щуря от пыли бледно-голубые глаза.
— Дрин прощается с ветром, — отвечал, не поворачивая головы, Тирессуэн, — он поет гуще тоном. Послушай сам!
Юноша приподнялся и громко обратился к капитану, перейдя с арабского языка на французский:
— Не могу поверить, что этот важный черт действительно прав!
Очень он уверен и быстро находит на все ответ…
— Полегче, Мишель, туарег знает наш язык!
— Как бы не так! Он говорит с нами только по-арабски или на своем ужасающем тамашеке.
— Туарег без крайней необходимости не будет говорить на языке, которым плохо владеет. Гордость и застенчивость этих детей пустыни еще надо понять, — скороговоркой ответил капитан, искоса поглядывая на неподвижного, как темно-синяя статуя, туарега. — Наш проводник окончил начальную школу в Тидикельте и, без сомнения, знает французский. Новые веяния коснулись его — видишь, он курит сигареты и не таскается с вечным копьем и щитом. Но уж что касается Центральной Сахары, тут нам очень повезло. Для поисковой экспедиции такой проводник — клад!
Знающий всю страну и много ходивший с экспедициями — следовательно, понимающий, где могут идти автомобили…
— Мне не верится, чтобы такую проклятую богом местность можно было помнить во всех ее подробностях, убийственно однообразных…
— Только на ваш взгляд, Мишель, но не для сахарского кочевника и даже не на мой. Здесь судьба каждого путника и каравана всегда зависит от точности следования по маршруту. Впрочем, устройте пробу, убедитесь.
— Каким образом?
— Ткните пальцем в первое попавшееся место карты и спросите о нем Тирессуэна.
— А! Интересно! Я сейчас! — Юноша пошел к машине, угрюмо черневшей силуэтом в стороне, и вернулся с кожаной сумкой.
Лежавшие у костра сели, поджав под себя скрещенные ноги.
— Тирессуэн, можно тебя спросить? — вкрадчиво начал по-арабски Мишель, прижимая указательный палец к смутному узору горизонталей, в то время как другой геолог подсвечивал карманным фонариком.
— Спроси, я отвечу, — не меняя позы, согласился туарег, — если смогу.
— Ты был в Анахаре?
— Был.
— Знаешь ли там гору Исседифен?
— Горы Исседифен там нет, — спокойно сказал Тирессуэн, — есть гора Исадифен против адрара Незубир, в центре Анахара, и есть гурд Исседифен южнее, в Хоггаре, на юге адрара Тенджидж…
Растерявшийся Мишель увидел широкие улыбки своих товарищей и вспыхнул от необъяснимой злобы.
— А дальше? — пробормотал он.
— Дальше на юг? — переспросил туарег. — Там будет широкое тассили…
— Какое тассили?
— Тассили Тин-Эгголе.
— Ты что, и там был?